Краски
http://ficbook.net/readfic/1551222 

Автор: Стью Ноктюрн (http://ficbook.net/authors/%D0%A1%D1%82%D1%8C%D1%8E+%D0%9D%D0%BE%D0%BA%D1%82%D1%8E%D1%80%D0%BD)
Фэндом: Ориджиналы 
Рейтинг: R 
Жанры: Ангст, Психология, Даркфик
Предупреждения: Насилие 
Размер: планируется Драббл, написана41 страница 
Кол-во частей: 9 
Статус: заморожен

Описание:
"Для этой болезни и этого удовольствия не существует лечения, и, возможно, его не должно быть. Извращенность придает эксцентричное своеобразие мазохизму; именно она является тканью, из которой соткан мазохизм".
"Мазохизм приносит вполне реальное удовольствие и тогда, когда унижение приводит к утрате прежних эго-представлений. Можно выбросить из головы старые, избитые установки и я-образы. При мазохизме все они идут к черту". (с) 

Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора (просить в ЛС)
Пилотная

Пальцы на его руках были расслаблены, и не видно было даже тени волнения. Он не старался, он рисовал движения, ошибаясь и повторяя, снова допуская промах и пытаясь добиться безупречности. Из ладоней торчали толстые канаты, привязанные к рукам и ногам, к шее и поясу танцующего. Он раз за разом без сопротивления дергался согласно маневрам огромных рук высоко над ним. В темноте, освещенный пятном света, как на сцене, никогда не отчаиваясь, никогда не думая о побеге, полностью принимая чужую жажду совершенства за свою и подчиняясь чужим стараниям. Никогда он не смог бы видеть мир таким идеальным, как владелец тех рук, никогда не вообразил бы подобных движений, и жизнь его, как и тело, осталась бесполезной, как миллионы других. 
Вдвоем они способны были на большее, выбросы рук и ног в стороны так резко, как только возможно, когда растянутые связки и вывихнутые кости не имели значения. Ему не нужна была сила, чтобы вставать, вправлять их и заставлять себя продолжать репетиции, за него репетировал искалеченным телом кукловод. Сила, которая была в нем, заменила бы готовность к бою целой армии, он никогда не уставал, не хотел спать и видел перед собой только цель.
Глаза танцора выдавали разум, чистый от мыслей, не подверженный никаким желаниям и посвященный только подчинению. Они смотрели ясно, но оставались стеклянными, в них не было желания умереть и прекратить все как можно быстрее, в них оставалось прочное и тяжелое, неподъемное удовлетворение. Его губы, разбитые при падении на сцену, подгнивали в уголках, а сытая улыбка обнажала почерневшие зубы, сквозь которые прорывался еле уловимый запах вяленого мяса. Танцор не обладал тем, что жгло и доводило кукловода до безумия, он наконец избавился от мерзкой занозы, которая впивалась ему в разум и вынуждала бороться.
Душа ему была не нужна, и самым искренним чувством его осталась снисходительная жалость к тем, кто до сих пор не понял, какой прекрасной жизнь была без стремления к удовольствию.
***

      Эзра Уэствинд жил в соседнем доме, в трехэтажном, немного странной планировки особняке, покрытом бурой краской. На солнце она казалась слишком темной, а в туманные дни выглядела слишком оранжевой. Такого же цвета была запекшаяся в уголке рта кровь, которую Киф увидел на лице соседа, заглянув в местный супермаркет.
Покупки были бытового типа у обоих, супермаркет – одним из тех, что не напоминали успешное предприятие. Киф переехал недавно, планировал принимать пациентов в своем новом доме, пользуясь обнаруженной в нем библиотекой, как кабинетом.
Была у Кифа отчасти профессиональная и отчасти врожденная привычка вглядываться в выражения лиц людей, которые его окружали. Он расценивал это как причину желания податься в психиатрию, а не как следствие, поэтому еще ни разу не жалел о выборе профессии. Она уж очень удачно отвечала его потребностям, а из-за слухов, быстро разошедшихся по городу, все знали, кто он, чем занимается, и не реагировали с подозрением на его внимание к ним.
Эзра Уэствинд, насколько он заметил за первую неделю после переезда, был молчаливым молодым человеком, если его можно было так назвать. По сведениям от других соседей, он учился в единственной городской школе, но особо социальным Киф бы его точно не назвал.
Возможно, сосед просто не знал, что Киф переехал в дом рядом с их особняком, но легкомысленное пренебрежение его присутствием выдавало одно из двух. 
Либо Уэствинд все знал, но объявил незнакомому соседу какой-то непонятный бойкот по неизвестным причинам, либо он вообще не интересовался соседями. Если верить все той же соседской болтовне на их улице, последнее вполне могло оказаться правдой, потому что Уэствинд не здоровался ни с кем первым, но всегда отвечал, если здоровались с ним. Не сразу, конечно, недовольно и будто «из-под палки», но отвечал.
Киф невольно заинтересовался. Человек, еще практически ребенок, с его точки зрения, посещающий занятия в школе и совершенно не заинтересованный в общении или просто знакомстве с «новым лицом» в округе.
Наверное, ему было нелегко на учебе. Возможно, наоборот, все уже привыкли к его необщительности.
На кассе в супермаркете, где полки с товарами хорошо освещались пронзительным белым светом «дневных ламп», Киф столкнулся с ним носом к затылку. Он только что подтащил картонную коробку с тридцатью рулонами туалетной бумаги, потом посмотрел на коробку с сомнением и провел по ней пальцем.
Пожилая женщина за кассой неодобрительно на него покосилась, заметив шок «новичка» от слоя пыли на товаре. Стоило Кифу поднять взгляд, кассир выдавила из себя кривую улыбку, и тонкие губы, покрытые жуткой розовой помадой, растянулись.
- Мистер Брайан, - она дернула подрисованными карандашом бровями. Высокая, сутулая и тощая, она выглядела бы сушеной мумией, не будь на ней формы супермаркета. – Пришли за покупками?
- Запасаюсь на долгую зиму, - выпалил Киф первое, что посчитал неплохим ответом, хотя в целом засомневался, адекватным ли был вопрос кассира вообще. Учитывая предмет покупки, вопрос звучал как издевка.
- Вы шутник, - продолжая сладко улыбаться и перемалывая безупречными зубами сладкую жвачку, прокомментировала старуха, которую Киф до сих пор не отнес ни в одну из своих личных «категорий». Она не выглядела вдовой, скучающей по мужскому обществу, она не выглядела и старой девой, которая до сих пор считала себя достойным товаром на рынке невест. Уж точно она не выглядела и законопослушной бабушкой пятерых внуков. Вряд ли у нее были даже дети.
«Скорее старая дева», - подумал Киф, решив не откладывать распределение надолго.
- С тебя шестнадцать долларов и двадцать три цента. Как поживает мать? Сто лет к нам не заходила, уже забываю, как она выглядит, - без особой теплоты, но с искренним любопытством обратилась Бриджит, если верить данным на бейджике, к Уэствинду.
- Уехала в Брайстон, к сестре.
- К тетке твоей, что ли? Младшую с собой взяла? 
Киф, слушая все это, вспомнил, что и правда видел соседку с девочкой лет семи, не больше, во дворе их дома. Вот только главы семейства он ни разу не видел и уже начал сомневаться, что старший Уэствинд существовал вообще. Об этом соседи не спешили рассказывать.
- Ну, не со мной же оставила, - Эзра пожал плечами, засунул сдачу в карман и расстегнул пустой рюкзак, чтобы сложить туда покупки. Киф наблюдал, как в темном пространстве рюкзака исчезали коробочки с пластырем в лентах, три больших пачки соли и два флакона спирта.
«Забавный набор», - подумал он, но кассир его отвлекла. 
- Это все, мистер Брайан?
- Да-а-а, пожалуй… вы здесь не продаете сигареты?
Бриджит поцокала языком о свои безупречные зубы, в натуральности которых Киф сомневался.
- Вам придется зайти в табачный. Он не так уж далеко отсюда, вы уже видели? 
- Буду признателен, если подскажете, как лучше всего добраться, - Киф расплылся в улыбке и заметил, что кассир тоже перестала ехидничать, повернувшись к витрине супермаркета и вытянув сухую костлявую руку с острым ногтем. Лак на нем был таким же дико-розовым, как помада. 
- Если идти отсюда…
Киф смотрел на окно и иногда кивал, стоило кассиру на него посмотреть, проверяя, понимает ли он, о каких улицах и примечательных вывесках она говорит. 
Того, что Уэствинд застрял, уже застегнув рюкзак, и пялился на него, рассматривая в мельчайших подробностях, он не замечал, но стоило старухе Бриджит, которую Эзра терпеть не мог, замолчать, он дернул рюкзак за лямку и закинул на спину.
Будто только что собрался и срочно уходил.
Дверь чавкнула, колокольчик над ней звякнул, и кассир медленно перевела свой прохладный взгляд, как у крокодила, сначала на витрину, мимо которой Уэствинд прошел по улице, а потом – на новенького в городе.
- Видали? Сынок Марты Уэствинд, вашей соседки. Да вы знаете, наверное, видели их. 
- Невеселый он.
- Будешь тут веселым. Знаете, где их папаша, мистер Брайан? Вы же психиатр, говорят. Может, я вам нашла пациента, но этот парнишка здорово не в своем уме. Говорят, он пришил папашу в их собственном доме, когда Марта узнала, что муж-то ей изменял. 
- Не может быть, - Киф поморщился, не сдержав улыбку. Слухи в городках типа этого расходились за считанные минуты, а по пути обрастали такими подробностями, что логике не оставалось места. – Давно это случилось?
- Можете не верить, но мозги, говорят, разлетелись по всей гостиной и забрызгали окно, Марта потом сама отмывала. Лет шесть назад, а она тогда как раз беременная ходила, теперь они живут втроем. Представляете, с таким сынком жить? Защитничек, тоже еще.
- Мозги, значит?..
- Так он в него из ружья пальнул, - Бриджит пожала костлявым плечом и отодвинулась, перестав заговорщицки шептать, как только подошли еще покупатели.
- Если все так и было, очень интересная история, - Киф не мог не оценить, выразительно двинув бровями.
- «Интересная»? Правду говорят, психиатры и сами странные, не в обиду вам сказано, - Бриджит беззлобно и даже без издевки хмыкнула. 
Киф возражать не стал, тоже многозначительно хмыкнул и ушел, притворяясь, что не чувствовал взгляд в спину.
О соседях он практически ничего до этого момента не знал, но вот представления о происходящем в багровом особняке у него были другие. Ему казалось, что душераздирающие, стонущие крики принадлежали женщине, а потом он встретил на улице вполне счастливую и довольную жизнью соседку с дочкой и засомневался. Идея домашнего террора на пару дней отступила, но потом он выходил в сад, чтобы подышать свежим воздухом, которого никогда не было в больших городах, и увидел возле почтового ящика соседа, сына той довольной жизнью женщины, судя по всему. Он довольным жизнью точно не выглядел, скорее напоминал потенциального пациента, в этом Киф готов был с Бриджит согласиться.
Почему-то Кифу представлялся типичный хозяин частного дома, грубый, брутальный в своей мужественности глава семьи, который понятия не имел об изысканности, смеялся над интеллектом и ценил только силу и способность зарабатывать. Такой отец этой семейке вполне бы подошел. Он мог сделать жену такой счастливой, какой она выглядела, потому что «под крылом» подобного любая, даже самая самодостаточная женщина чувствовала бы себя, как за стеной, в полной безопасности. Он мог быть владельцем такого участка, пусть и заросшего местами, на границе с участком Кифа. Мог быть владельцем особняка, внутренний интерьер которого психиатр с трудом себе мог представить, учитывая только собственные догадки и фантазии.
Еще такой глава семьи мог поколачивать сына, потому что на жене ему мешали срываться принципы, малолетняя дочь вообще не считалась в подобных условиях за потенциальную жертву, скорее она была его «маленьким ангелом». Киф видел немало похожих семей и похожих людей.
Единственным способом снять стресс мог оставаться сын, который уже вполне сошел бы за зрелую личность в глазах «настоящего мужчины», который наверняка «работал с десяти лет». 
Со всем этим история об измене и убийстве как-то не вязалась. Еще Киф никак не мог пришить к обстоятельствам то, о чем Уэствинд сказал кассиру.
Его мать уехала в другой город, захватив с собой дочь?
Он не сказал, как давно она уехала, а надрывные вопли Киф в последний раз слышал прошлым вечером. Соседку же он не видел четвертый день.
«Кто кричал?..»
Кассир сказала, что они жили втроем в этом особняке, а это значило, что если мать с сестрой странного соседа уехали, то кроме него там никого быть не могло.
Глава 2

      Отчасти Эзра ненавидел этот момент, но он похож был на то, чего хотелось добиться. Как мастурбация, заменяющая «полноценный секс». Эзра даже не был уверен, что в его случае эквивалент полноценного секса существовал, потому что само существование человека, отвечавшего всем его потребностям, было под большим вопросом. Кривым, поросшим логикой и здравым смыслом вопросом.
Если бы во вселенной существовала разумная раса, которая стояла бы над людьми, Эзра поклялся бы, что ему нужен был кто-то из них, потому что обычный человек, такой же, как он сам, просто не смог бы воплотить в жизнь все, что…
Первый порез всегда казался очень глубоким и болезненным, на него нужно было решиться, внимательно глядя на заживший участок на коже, выбирая еще совсем чистый от следов или собираясь резать поверх существующих, светло-розовых рубцов. Дальше становилось гораздо легче, пересиливая себя после первой боли, думая о том, что второй не будет таким ощутимым, он позволял руке, сжимая лезвие, самой двигаться и резать. На краю ванны, наполненной только наполовину, лежал обыкновенный станок для продолжения своеобразного ритуала. Эзра нарезал предплечье сверху, не с мягкой стороны, старался не задевать вены, совсем не собираясь истечь кровью и умереть. Каждая новая линия заглушала ощущения от предыдущей, изгоняла чувство металла под кожей каждую секунду и переносила его в новое место. 
Глаза слезились сами, но слезы не были горькими, выдавленными от страданий, они щипали и разъедали сами крошечные отверстия слезных желез. Эзра предпочел бы, чтобы они просто стекали по лицу и не мешали, но приходилось отвлекаться и стирать их тыльной стороной руки с лезвием, щуриться, чтобы глаза не жгло. 
Первый порез всегда горел огнем, но Эзра-то знал, что это все – ерунда и детские шуточки по сравнению с другим огнем, который можно было ощутить всей поверхностью раны. Огонь в несколько этапов, рождающий много-много струек крови и настоящую боль, которую можно только терпеть, стиснув зубы, потому что она не проходит и не слабеет с каждой минутой.
Можно боли открыться и позволить прорваться поскуливанию от безысходности, в которую он сам себя загнал. Он предпочел бы, чтобы загонял кто-то другой, потому что все это напоминало замкнутый круг.
Он так хотел, чтобы ничто не провоцировало его проявлять силу.
Чтобы почувствовать себя слабым и растоптанным, он вынужден был сам брать дело в свои руки, а значит, все же проявлять эту чертову силу, чтобы решиться, чтобы подготовить все «оборудование», чтобы сделать боль как можно более острой и невыносимой.
Без нее он жить не мог, а с ней понимал, что он все равно был и остается достаточно сильным для того, чтобы делать вещи, которые другим было бы сделать «слабо». Им не хватало силы, а ему хватало. Они хотели быть сильными, а он – нет, но все получалось наоборот, и это заставляло страдать душевно.
Эзра душевно страдать совсем не хотел. Его не пугала слабость, его жутко, до ощущения боли в костях, пугала сила, на которую он сам был способен.
Единственный человек, который мог быть сильнее его и обязан был быть сильнее, пал жертвой его силы. Это удручало, загоняло в угол и заставляло думать, что в мире нет никого, кто мог бы доказать самому Эзре, что он – ничтожество и слабак, обыкновенная тряпка, которая ничего не может против насилия.
Он сам отлично знал, что такое насилие. Он мог проявлять его по отношению к себе.
Рассказывать о таком местным врачам было бы глупостью, не говоря уже о школьном психологе, потому что слухи разлетелись бы по всей школе, несмотря на врачебное правило о неразглашении. Его начали бы доводить жалкими, даже убогими штучками, которые скорее просто мешали бы жить, чем доставляли страдания. Ему бы точно кто-нибудь посоветовал покончить с собой и не выделываться, броситься под поезд или с крыши собственного дома, напороться на нож грабителя ночью, в переулке.
Эзра не хотел умирать.
Он хотел вырываться, биться, как припадочный, будучи прижатым к полу, видеть перед собой озверевшее, переставшее напоминать человеческое лицо, чувствовать агрессию и желание причинить ему боль, пересилить его, заставить сдаться и признать свою слабость.
Это было не то же самое, что хотеть быть убитым, на самом деле. Эзра хотел, чтобы этот человек из его фантазий был просто идеальной машиной для причинения боли – безжалостным, вечно злым, яростным и безумным, никогда не испытывающим стыда или угрызений совести, никогда не проявляющим милосердия и нежности ни к кому на свете, ненавидящим абсолютно все живое и обожающим чувство рвущейся кожи. 
Лежать бревном Эзра при таком нападении из фантазий тоже не собирался, он знал себя, представлял свое поведение и точно был в курсе, что свернул бы себе шею, выкручиваясь и пытаясь вцепиться в чужую руку зубами, отрывая от нее кусок или не один. Он бы брыкался, лягался и пинался, выгибался дугой, чуть не вставая на «мостик», приподнимая тело нападавшего собственным, визжал до хрипоты и переходил на оглушительный ор, слабо напоминающий человеческий крик, царапался и сам себе отбил бы локти о землю.
Идеального насильника это не должно было пугать, он должен был оставаться на месте, он не имел права сдаться, его единственной целью должно оставаться угнетение и подавление припадка, на который Эзра был способен в любой момент. 
Любой психиатр сказал бы, что это – обыкновенный стресс, что ему нужно попить успокоительное в любом доступном виде, что нужно заняться йогой или прочей ерундой.
Нельзя было сказать, что единственный оставшийся в живых Уэствинд не пытался расслабляться и изгонять из себя эту постоянную агрессию, но действовало слабо и больше напоминало самообман.
Ему в голову лезли какие-то дикие мысли вроде той, как жалобно и жалко пищала бы, рыдая, его младшая сестра, перебей он ей парой ударов позвоночник. Эзра сам себя ненавидел, запирался в комнате, забиваясь в темный угол за кроватью, хватался за голову руками, и вот тогда слезы действительно были горькими, а лицо – перекошенным в гримасе ужаса. Из мыслей не шел образ беспомощно и страшно трепыхавшегося детского тела на полу перед лестницей на втором этаже. Он представлял себе до мельчайших подробностей даже ковер, которым выстлан был коридор и ступеньки лестницы. Тело бы жутко дергалось, и движения мало напоминали бы человеческие, а у него в руке был бы, к примеру, лом, и он осознавал бы, что натворил что-то непоправимое и ужасное, за что сам бы себя усадил без вопросов на электрический стул.
Ему так хотелось, чтобы в доме был кто-то, кто смог бы его напугать перспективой столкнуться с ним лицом к лицу.
Будь отец жив, будь он тем идеальным и безжалостным человеком, машиной для насилия и защиты одновременно, Эзра его, наверное, боялся бы. Он не задумывался бы о том, что чисто физически убийство сестры могло состояться.
Ему бы психику не рвало осознание того, что он мог сделать это в любой момент, когда мать хоть на полчаса отходила в магазин. Он бы просто боялся подумать о том, что бы с ним сделал отец, узнав о сделанном, как только добрался бы до него.
Никакого отца не было, а новых поклонников, которые очень даже появлялись у матери с неплохой регулярностью, она домой не приводила по понятным причинам.
Иногда это Эзру даже смешило, потому что стоило ему представить, как какой-нибудь самоуверенный, но жалкий и хлипкий мужик появился бы у них в доме, претендуя на звание главы семьи, как вырывалось истерическое хихиканье.
Убить человека ничего не стоило, это оставляло только ощущение тяжести в желудке, как будто он проглотил слишком много еды, не прожевав, и комок горечи в горле, выдавливающий из глаз слезы.
Неужели кто-то из них думал, что смог бы заставить его младшую сестру звать незнакомого мужика «папой»? Неужели кто-то из них думал, что «выбил бы всю дурь» из самого Эзры? Неужели кто-то тешил себя иллюзиями по поводу того, что он бы испугался поднявшего на него руку любовника матери?
Наверное, если бы мать дала им повод надеяться на серьезные отношения, такие мысли в голове «новых отцов» и бродили бы. Но Эзра знал, что в их доме мог находиться только он или тот, кто подавил бы его припадок в зародыше.
Подавить его было невозможно, как и остановить разрушительную истерику с грохотом мебели и посуды, как и заткнуть его ор, который обрушился бы на уши и нервы «нового папы». 
Конечно, не привыкший к такому «образцовый самец» попробовал бы его ударить, влепить хотя бы пощечину, чтобы одновременно продемонстрировать силу, власть, но не вызвать особого осуждения у новоявленной жены.
Эзра даже не сомневался, что если бы новому папеньке удалось к нему подойти и даже в самом деле ударить, руку папеньки нашли бы на веранде, собирая размазанные по дому останки и опять отмывая мозги с подоконника. Правда в этот раз Эзра вряд ли отмазался бы возрастом, и уж тогда ему пришлось бы за поступки отвечать, как и всем.
Мать ни капли не сомневалась в этом, как и он сам, потому ни один посторонний мужчина с момента смерти отца не переступал порог их дома, если не считать сантехников и дезинсекторов, которым вообще было плевать и на хозяйку дома, и на остальных его жильцов.
Предплечья, плечи и бедра были изрезаны к моменту, как он перестал чувствовать прикосновения лезвия, до такой степени, что кровь, выступавшая из каждой царапины, сливалась воедино и закрывала ноги и руки полностью, мешая различать границы порезов. Выступившая сукровица напоминала обыкновенную слизь, и Эзра съехал ниже в ванне, так что в горячую воду опустился спиной, закинув ноги на противоположный край ванны, расставив их по бокам от крана. Он взял в левую руку станок с новыми лезвиями, а правую руку с уже испачканным лезвием поднял к шее, делая надрезы и на ней. Осторожно проводя тонкие линии там, где могли быть жабры, будь он амфибией, он закрыл глаза, прижал двойные лезвия станка к порезам на бедре и надавил, сдирая полоски кожи между порезами. Ошметки остались на краю станка, и он стряхнул их в воду, проводя рядом и сдирая верхний слой кожи, чтобы обнажить нижний, похожий на мясо. 
Ступней он по привычке поднял рычаг смесителя вверх, повернув до упора в сторону горячей воды, и ванна начала заполняться, а комната потускнела из-за облаков пара. Над губой и на лбу выступил пот, Эзра уронил станок, ободрав и руки тоже, сняв с них слой рубцов и целой кожи, на пол возле ванны. Рукой он нашарил новый пакет с солью, порвал его кое-как ногтями, просыпав на кафель, сгреб небольшую горсть и прижал ладонью к освежеванной полоске на бедре.
Первые две секунды было даже вполне терпимо, он досчитал до девяти, на один больше, чем в прошлый раз, прежде чем заорать от чувства проникшего до костей огня. Рука судорожно нашарила пакет возле ванны снова, и он захватил побольше соли, растирая ее по рукам и по местами порезанному торсу. На порезах еще оставались тонкие лохмотья кожи, но их сорвало, стоило с нажимом провести руками, перемазанными кровью и солью.
Небольшое окно в ванной было закрыто, и Эзре даже в голову не пришло, что кто-то мог слышать его вопли. Он не думал, что они были такими громкими, поэтому растирал ссадины в уголках рта солью, запрокинув голову и тяжело дыша, пока нижняя половина лица окончательно не онемела, а по подбородку с нижней губы не потекла кровь.
Он представлял изо всех сил, что все это могло бы быть не искусственным причинением боли самому себе, что ощущения мог подарить ему кто-то другой, кто подавил бы любое сопротивление, против кого любая ярость была бы бесполезной. Кто мог бы бить его до потери чувствительности и потемнения в глазах, до приступа удушья и невероятного сердцебиения. Кто не ставил бы себе целью убить его, а кто ставил бы целью стать тем, кого Эзра уважал бы чисто за силу и любил за то, что боялся. 
Он хотел столько боли, сколько можно было испытать, не рискуя жизнью и не получая травм, которые могли бы эту жизнь сократить. Он хотел постоянного процесса заживления и разложения, бесконечное повреждение и разрушение, которое кажется непрекращающимся.
На трупах раны не заживали, он хотел, чтобы на нем они не заживали тоже, но при этом оставаться живым, быть зомби наоборот.
С порезов и ободранных ран соль смылась частично кипятком из ванны, а частично – спиртом, который Эзра из синих магазинных бутылок щедро лил сверху. В этом не было никакого стремления продезинфицировать, потому что соль и так отлично убивала любые бактерии, оставляя жуткие ожоги и обещая на месте заживления рубец. Просто спирт даже такой, слабой концентрации оставлял тоже неплохие ожоги, но горело уже по-другому. Горело влажно, а не сухо, как от соли.
Всего было мало, и Эзра опять взвыл, вцепившись пальцами себе в мокрые волосы. Они были тонкими и прямыми, но из-за воды прилипали к шее и лицу завитками. Недавно покрашенные хной они оставляли ржавые капли на белой ванне.
Можно было орать, можно было биться затылком о кафель и рыдать от бессилия, от отсутствия кульминации всей этой боли. Она никогда не переступала порога терпимости. Эзра всегда чувствовал боль, но никогда не чувствовал ее настолько, чтобы спятить от ее избытка, чтобы желать смерти, как избавления от нее.
Боли всегда было слишком мало, хоть выдирать себе волосы, таща за них, хоть разбить или сломать нос, хоть вырвать зубы и ногти плоскогубцами. Ногти снова отрастали, а насчет зубов мать пригрозила ему, что больше вставлять не будет, и прятать в школе свои «забавы» ему не удастся, будет ходить с дырявой улыбкой. 
Вода брызгала во все стороны, и получился небольшой шторм, выплескивающийся за край ванны, пока Эзра корчился в ней, выгибаясь до хруста позвоночника, и бил ногами и локтями в стены. Хотелось чего-то еще, чего-то, что разрывало бы его изнутри, как если бы в стенки желудка впились железные шипы, чтобы чувствовать себя разбитым и уничтоженным.
Ощущение его мечты, которого не получалось добиться, и которое не появлялось ни разу несмотря ни на что.
Эзра от скуки и с долей отчаяния свернул пробку на бутылке с жидкостью для полоскания рта. Она была красной, достаточно веселой, а вот пить ее было запрещено инструкцией по применению на этикетке.
Его это редко останавливало в таком состоянии, поэтому полбутылки он выпил, не поморщившись, только зажмурившись, а потом хлебнул горячей воды из ванны, подождал минуту и засунул пальцы в рот, проталкивая их в горло и царапая его стенки ногтями нарочно, а не случайно.
Еще чуть-чуть, и со своим усердием он пропихнул бы в глотку всю кисть, но потом судорога наконец скрутила желудок, и мятная жидкость, не успев обжечь желудок, зато здорово раздразнив пищевод, широкой струей выплеснулась на кран и стекла по борту ванны в воду. Эзра подергался, кашляя и содрогаясь, еще недолго, а потом снова включил воду, но уже холодную, переключил ее на душ. Из распылителя, висевшего в держателе на стене, его начало поливать сверху, остужая.
Нужно было что-то еще, чтобы попробовать хоть немного усилить ощущения и тем самым невольно отдалиться от собственной цели. То, что к ней приближало, от нее же и отдаляло. То, что причиняло больше боли, делало его все менее слабым, и это загоняло в непроглядную депрессию.
Глава 3

Губы прилипли к наволочке, пропитавшейся насквозь, и не покидало чувство, что Эзра успел ночью умереть, просто не заметил. Все тело так болело, что он никак не мог подобрать правильное сравнение, вспоминая то несчастные случаи, то средневековые пытки.
Отчего оставалось притупившееся, кисло-горькое ощущение боли в свежих ранах, которые еще толком не затянулись? Возможно, если бы он попал в дробилку для деревьев, а потом вылез как ни в чем не бывало, так бы он себя и чувствовал.
Это были никакие не шуточки, это не проходило наутро, как опухшая от пощечины щека или простуда. Это даже не напоминало самое жестокое похмелье из в принципе возможных. 
- Сдаюсь… - Эзра невнятно пробормотал в подушку, мучительно закрыв глаза. – Убей меня. Убей меня, боже… - он еле приподнял руки с промокшими повязками из бинтов, а потом уронил их обратно на грязный матрас в подсохших и свежих пятнах. Бинты казались горячими, да такими, наверное, и были, но ему казалось, что чувства – галлюцинация. В комнате должно было быть слишком холодно, чтобы ощущать жар, а может, он что-то путал, и в холоде горячие прикосновения мокрой тряпки чувствовались даже острее.
Он лежал минут десять, а может, часа три, но когда открыл глаза и закатил их, за окном не появилось никакого лимонного оттенка. Солнце не всходило, а это означало одно из двух – либо небо затянули тучи, либо все еще было утро.
Отрывать губы от наволочки так не хотелось, потому что резкая боль всколыхнула бы в памяти и теле прошлый вечер, и день бы точно начался. Эзре даже жить не хотелось по утрам, не то что начинать день за днем, понимая, что жизнь его бесполезна и уныла, только вред приносит всем, кому может, и страдания.
На него напало просветление, стоило нежно-серой фантазии забраться в голову сквозняком и окутать мозг. 
Кто-то идеальный, полный неиссякаемой энергии, вытащил бы его из постели рывком, а потом либо приказал командным тоном отмыть с себя ржавые пятна, либо сам бы запихнул в ванну.
Он, может, даже причесал бы его и одел, застегнул все пуговицы и «молнии», затянул ремень, похлопал по щекам, отрезвляя и возвращая взгляду азарт к жизни. Глаза бы заблестели, а не выглядели потухшими, как прямо в этот момент.
Кто-то кормил бы его с ложки, ну, или просто заталкивал бы еду в рот и зажимал его ладонью, мешая выплюнуть и сопротивляться.
Кто-то шевелил бы его руками и ногами вместо самого Эзры.
«В кому впасть бы», - размечтался он, в миллионный раз разглядывая кофейное пятно на бежевых обоях в нежно-кремовый, с розовыми цветочкам узор. Очередная фантазия затопила мысли сиропом, на этот раз она была красной с оттенками синего, если Эзра правильно разглядел.
Синими были его губы, серыми – его глаза, белой до голубизны – кожа, розовыми, как неглубокие ссадины, были его щеки. Коричневыми казались бы подгнившие раны от вчерашних порезов. 
На трупах раны не заживали, у трупов не бывало румянца, но образ Эзре так понравился, что он не хотел его отпускать. Лежал бы он на холодном столе из хирургической стали, под белой простыней, и глаза у него были бы открыты, но зрачки на свет не реагировали бы вообще.
Фантазия была безупречной, в таком положении с ним могли делать что угодно, отрезать кусок плоти на руке и натягивать сухожилия в районе запястья, демонстрируя студентам, как плавно сгибаются пальцы. На нем могли показывать кучу рефлексов человеческого тела, остававшихся после смерти.
Смерть была не такой уж и страшной, если представить, что можно было бы увидеть происходящее с собственным телом после. Такой возможности явно не было, поэтому оставалось только мечтать.
Эзра не против был остаться чучелом, набитым опилками или вроде того, с дырявой глоткой и грудной клеткой, чтобы туда пропихнули палку, подпиравшую его верхнюю челюсть, и шевелили нижней, имитируя движения рта при разговоре. Кто-нибудь говорил бы за него, а он ничего бы не делал, только смотрел.
Сладким, воздушным фантазиям помешала жажда. За ней – острое желание отлить.
Эзра застонал в подушку, жмурясь и выдавливая слезы ненависти к самому процессу существования живого человеческого организма на Земле. Его мышцы были такими неподъемными, а от каждого движения будто рвались, кости сделаны были из камня, а губы ободрало ощущение, будто их отрубили к черту только что раскаленным кухонным ножом.
Судя по тому, что корка осталась на наволочке, прилипнув к оранжево-красному, мерзкому на вид пятну, догадка была близка к истине. Эзра потрогал рот пальцами и уставился на них зачарованно, без тени ужаса или удивления. Рана и не думала заживать, напротив, если верхняя губа еще была в относительном порядке, то нижнюю выворотило почти наизнанку. Нежное мясо торчало, не стянутое, как обычно, тонкой кожей, а открывать рот вообще было мучительно из-за порванных и раздраженных краев. 
Эзра вспомнил слезливый, но достаточно кровавый интернет-романчик о несчастном, но не жаловавшемся парне-проститутке в дешевом японском гей-борделе. Он такие вещи любил за обилие крови и страданий, но гейская тематика тоже была забавной. Эзра, правда, не понимал всей драматичности переживаний по поводу загубленной судьбы, поруганной чести, растоптанной гордости и прочей херни… он списывал это временами на собственную наивность и неосведомленность, веселясь на тему того, что посмотрел бы на самого себя, окажись он на месте такого героя. Иногда же он героев презирал, закатывая глаза и думая, что все это – такое дерьмо.
Его жизнь, например, вообще ни цента не стоила, на его личный взгляд. То есть он бы продался за полцента, существуй такая денежная единица. Вопрос был не в гордости, вопрос был в том, как скоро он бы начал жалеть себя и ныть. Это, по его мнению, было довольно близко к признанию власти чужого человека над ним, но на самом деле сильно отличалось. 
Нытье и опускание рук в стремной ситуации были не более чем ленью. Это не было признанием власти и уж точно не было уважением к силе. Это была такая банальная и жалкая лень, что становилось смешно. При желании можно хоть на сломанных ногах по заснеженному лесу десять километров бежать, пока не упадешь и не поймешь обратное. Главное – пытаться до последнего. 
Последним рубежом была смерть, так что поле деятельности для попыток открывалось довольно большое, потому что физические резервы человеческого тела все еще оставались штукой непознанной и непредсказуемой.
Эзра готов был признать, что ему было фантастически лень бороться. 
Это было не тем же самым, что сдаться без боя или поднять белый флаг, признав бессмысленность сопротивления. Нет, такой ерундой он не страдал никогда.
Ему порой лень было вообще что-то делать, настолько он не видел цели в сохранении личного пространства и независимости. Он терпеть не мог борьбу, он бы вряд ли возражал даже, стоя, к примеру, на коленях и прижимаясь грудью к деревянному полу, пока его естественным отверстием удовлетворялись бы все войска страны. Не то чтобы его это очень волновало в том настроении, которое преследовало его по утрам. Он даже не уверен был, что пошевелился бы или переживал по этому поводу до самого момента не очень красивой, но вполне забавной смерти от потери крови или разрыва прямой кишки, или чего-то такого же развеселого. 
Эзра в красках представил себе толстую ногу огромного размера, которой его голову придавил бы к полу очередной главнокомандующий. Стопа непременно была бы черной от грязи, обладала бы специфическим запахом от форменного сапога, в щеку впивалась бы пара заноз, давление на зубы ощущалось бы очень даже.
Все равно было как-то наплевать.
Эзра тупил, открыв рот, в стену, все еще разглядывая кофейное пятно на обоях и сев на кровати, поставив ноги на холодный пол. Бинты на бедрах тоже пропитались кровью и даже не прилипли, настолько были влажными. Их можно было выжать над раковиной, он собирался это проверить без особого научного интереса, чисто чтобы убедиться.
В школе наклевывалась лабораторная, обещавшая вскрытие тел поросят. Эзра мечтал потереться щекой о холодный, покрытый волосками бок поросенка, разделанного пополам вдоль, вдохнуть запах давно остывших в холодильнике внутренностей. Типа заливного мяса или консервов, насколько он мог себе представить, но узнать поконкретнее не отказался бы точно.
Должен же был в жизни остаться какой-то смысл? Мелкие познания, удовлетворение идиотского любопытства на уровне детского сада.
Зеркало в ванной отразило труп второй степени разложения, по какой-то случайности стоявший на ногах и контролировавший себя. Эзра в задумчивости уставился на расползавшуюся отверстиями, как растянутая резина, кожу возле рта. Под ней было розовое, с выступившими каплями сукровицы «мясо», а уголки рта откровенно гноились, потому и болели, стоило прикоснуться хотя бы в радиусе трех сантиметров от них.
Эзра даже подумал на мгновение, что виновата была выпитая и выблеванная прошлым вечером жидкость для полоскания, но потом откинул эту версию. Скорее всего, это было из-за слюны, которая изо рта текла, пока он спал. Во рту было столько бактерий, что он сам иногда удивлялся, слушая на уроках биологии.
Тем не менее выглядело лицо так, будто он случайно хлебнул растворителя и не сразу это понял, прополоскал им рот, например.
Эзра слабо представлял себе потенциальный процесс умывания, а потому протер водой глаза и достал из ящика упаковку с инфекционными масками. В таких они с матерью и сестрой ходили по дому, когда кто-то ловил простуду. Наврать в школе, что он простыл на выходных, но уже чувствует себя вполне прекрасно и может присутствовать на занятиях, труда не составляло.
На маске несмывающимся маркером шутки ради Эзра нарисовал очень глубокий смайлик, выражавший не просто дружелюбие своей улыбкой, а почти болезненный оптимизм. 
На шею он приклеил квадратный пластырь, тут же придумав гениальную легенду о засосах, оставленных жутко шустрой подружкой, которой у него не было никогда в жизни. Остальные части тела показывать кому-либо в школе он вообще не собирался, поэтому просто сменил повязки и приклеил их понадежнее купленным вчера пластырем.
Глава 4

По утрам в супермаркете с пыльными полками было такое оживление, что оставалось только удивляться. Школьники заходили и покупали всякие мелочи, вроде шоколадных батончиков, холодного кофе в банках, потому что в буфете местной школы и в автоматах все это было дороже.
Киф узнал наконец, как выглядел приезд нового человека в этот город. Он сам пытался угадать, как воспринимали его появление на самом деле, независимо от наигранного гостеприимства.
Если его приезд ожидали с таким же сарказмом, как появление бывшей звезды спорта, он готов был впасть ненадолго в депрессию и попить безвредное успокоительное. Все обсасывали косточки холостяка, который, на взгляд местных сплетниц, был совсем «мальчишкой», а в качестве спортсмена уже считался пенсионером. Все обсуждали его одиночество и тут же упоминали ориентацию, которая была под огромным сомнением, раз уж за целый вечер прошлого дня, только приехав, он не улыбнулся ни одной местной хищнице. 
Направление его предпочтений встало под большой вопрос, а решение директора школы взять его на должность нового тренера и гордиться такой «звездой» в преподавательском составе, вызвало бурные обсуждения.
Киф услышал мерзкие догадки о том, что новый физрук мог оказаться извращенцем, и подпускать такого без проверки к детям – нонсенс. Тут же сторона защиты обрывала все обвинения заявлением о том, что учить новый физрук будет только старшую школу, и педофилия исключалась.
Сторона обвинения тут же возражала, что он не мог знать, какие классы ему доверят, и наверняка жутко расстроился, узнав, что к младшим его не подпустят.
Киф, как обычно, воздержался от комментариев, отшутившись и сказав, что как профессионал в этой сфере, не имел привычки строить предположения без опыта общения с «пациентом». Сплетницы вздыхали и теряли интерес к теме, а Киф едва сдерживал порыв пойти к местной школе и понаблюдать за работой человека, которого невольно оправдывал, сильно сомневаясь в наличии у него отклонений. Возможно, женщины, повидавшие в городе всякое, были правы, и оправдывать раньше времени не стоило, но и верить в грязные домыслы Кифу было стыдно чисто из-за профессии.
Он догадывался, что просто торчать за забором школьного стадиона – идея плохая, его непременно заметят, а вот поведение его покажется странным большинству. Вызывать неприязнь и становиться предметом таких же гадких обсуждений хотелось меньше всего, поэтому нужно было придумать что-то другое, гораздо менее подозрительное.
Где нужно было прятаться, чтобы его никто не нашел и не заподозрил?
На самом виду.
Нужно было просто наведаться к директору школы и блеснуть образованием вместе со стажем работы, вроде как уронить с барского плеча щепотку внимания на единственную, а значит, не поддающуюся объективной оценке школу совсем маленького и терявшегося на карте города. 
Пообщаться с местным психологом, на которого сваливались все проблемы школьников, Киф тем более хотел бы поближе, чтобы узнать некоторые детали, может, присмотреть себе пациента его любимого возраста.
От пятнадцати до семнадцати – идеальный возраст, самый хрупкий, перевозбужденный и одновременно наивный, распущенный и чистый, да к тому же полный патологий.
Они исчезают с возрастом, они обостряются в период экзаменов, особенно у выпускников. Ближе к колледжу подобные подростковые «завихрения» совсем исчезают, как только половая жизнь налаживается и становится привычным делом, собственное и чужие тела перестают казаться чем-то странным, а прикосновения к ним прекращают будоражить до умопомрачения.
Киф также знал, что если дать повод, то патология никуда не денется, а начнет развиваться в непредсказуемом направлении. Он не хотел бы показаться странным, поэтому никому и никогда не говорил о тайном, совсем маленьком, но бессмертном искушении все же сыграть какую-то роль в чужой неокрепшей психике. 
Люди, сливаясь с остальной массой уже взрослого населения, теряли свою индивидуальность, а человек, которого подтолкнули к отличию от других, превращался в произведение искусства. Киф считал так на полном серьезе, поэтому не мог выкинуть из головы соседа и фантазии о том, что могло происходить в доме через ограду.
Может, он просто преувеличивал «странности» Уэствинда, но стоило допустить, что все было именно так, как казалось, и Киф начинал искренне радоваться переезду. 
Ему было до зубовного скрежета интересно личное дело школьника, жившего рядом. Просто не хотелось верить в то, что это дело было чистейшим, и там не прогулялась ручка ни одного из преподавателей. Если же там были записи школьного психолога, это становилось совсем волшебством. Оставалось только придумать правдоподобный повод залезть в это дело.
Просто навестить директора школы и произвести на него впечатление – это одно, а вот глубокий интерес к тайнам учеников, как будто попытка залезть в ящик с грязным бельем – совсем другое.
Вернувшись домой из супермаркета с невнушительным пакетом покупок, Киф решил взять себя в руки и не упускать самоконтроль. Во рту появилась сладость с кислинкой, будто на язык уже капнули чем-то вкусным просто для возбуждения аппетита. Нельзя было все испортить и набрасываться вот так просто. 
Киф перевернул всю гостиную в поисках телефонного справочника, а потом нашел его в крошечном ящике одноногого столика в прихожей. Мебель осталась от прежних хозяев и была не просто старой, а старинной, сделанной качественно и удачно сохранившейся. Кифа все устраивало, и менять обстановку он не собирался.
Мебель в его старой квартире на прежнем месте жительства была новой и именно современной. Он догадывался, сам себя анализируя, что невольно бежал от этого в поисках чего-то оригинального, «чужого», в попытке забраться в чужую шкуру и влиться в незнакомый круг.
- Школа Мистхоллоу, вахта, чем могу помочь?
- Добрый день, могу я поговорить с директором?
- Доброе утро, подождите… секундочку… я переключу ваш звонок на секретаря, - отозвался ленивый голос явно пожилой женщины и с откровенным увлечением табаком, судя по хрипам и задушенному кашлю после каждого слова.
- Школа Мистхоллоу, приемная директора, секретарь слушает. Чем могу помочь?
- Доброе утро, - Киф исправил ошибку, допущенную с придирчивой вахтершей, - мог бы я договориться о встрече с директором школы?
- Ваше имя?
- Киф Брайан, - Киф ответил и покосился на входную дверь, на лбу у него появились морщины от недоумения. Вряд ли его имя что-то говорило секретарше директора, женщине лет сорока, судя по голосу.
- Вы приходитесь родителем кому-то из учеников? – недоверчиво спросила она, и Киф заподозрил, что его имя искали в базе школы только что.
- Нет, я – врач-психиатр, у меня есть дело лично к директору школы, которое мне хотелось бы с ним обсудить, - сладко улыбаясь в трубку, объяснил Киф самым располагающим тоном, на какой только был способен.
Он с удивлением отметил, что не все в городе знали его по имени, и даже не знал, как к этому относиться. Работникам местной школы было настолько плевать на новое лицо в городе, или они просто не увлекались сплетнями?
Школа стояла в отдалении от самого города, но ведь ее работники посещали магазины, неужели им еще не повесили на уши какие-нибудь новости.
- Ясно, мистер Брайан, извините за ожидание. Обычно нам звонят родители учеников, и господин директор не принимает их с разговорами. Господин директор в данный момент, к сожалению, слишком занят, но он сможет принять вас сегодня. Если вас устроит, то через час он будет свободен, - меланхоличным тоном уточнила секретарь, и Киф махнул в воздухе сжатым кулаком, довольный до предела. 
- Думаю, я успею подъехать.
- Будем ждать, - вдруг с тенью улыбки или ухмылки, Киф точно не разобрал, заверила его секретарь, и он не успел ответить, из трубки послышались гудки.
***

Новый физрук, судя по выражению его лица и осанке, настроен был преподавать по принципу военачальника. В голову Эзры невольно ударили утренние фантазии, и лицо само по себе приобрело скептическое выражение.
Их выстроили на стадионе в одну линию, он оказался ближе к началу, чем к концу, где печалились из-за роста совсем коротышки. Физрук, убрав руки за спину и сцепив их в замок, повернул лицо к светлому пятну на небе, которое явно скрывало за тучами солнце, а потом окинул учеников взглядом и хорошо поставленным голосом сообщил:
- Меня зовут Дрейк Вудстер! Для вас – «Мистер Вудстер» и никак иначе! Всем ясно, или кто-то слишком тупой?!
Среди учеников продолжало царить молчание, физрук вздохнул.
- Видимо, тупых больше, чем я рассчитывал… я спросил, всем все ясно?! 
Пронеслось унылое «да» вперемешку с таким же унылым «ясно».
- Ничего страшного, хлюпики! – заверил физрук всех, вздрогнув и ухмыльнувшись, будто очень взбодрился от оскорбления. В линии учеников началось какое-то шевеление, переглядывания и шепот выдавали обиду. 
Новый физрук обещал стать всеобщим кошмаром и превратить в ужас каждый следующий урок в этом году. Возможно, для команды это было огромной пользой, но выстроенные в линию выпускники этого года не были участниками команды, и их вся эта грубость совсем не устраивала.
- Я научу вас отвечать слаженно и тогда, когда спрашивают! Все понятно?!
«Да-а-а», - уже не так неуклюже прозвучало в ответ нестройным хором, и мистер Вудстер решил осмотреть предоставленный ему «материал» вблизи. Он подходил по очереди к каждому, начиная с конца ряда, становился в тесной и от этого неприятной близости, относительно долго пялился в лицо ученику и либо молча хмыкал, либо выдавал что-нибудь в меру унизительное в духе «неодинаковые грудные мышцы», «кривые плечи», «тебя родители не кормят», «выпрями спину, втяни живот и не отклячивай жопу», «ноги на ширину плеч, что ты как девка подпрыгиваешь».
- По-моему, у него маленький член и огромные комплексы, - прошептал Эзре на ухо стоявший справа одноклассник. Его можно было назвать приятелем, потому что садились они вместе часто, не сговариваясь, а начали относительно близкое общение как раз с того, что на физкультуре стояли рядом по росту. Он был чуть выше, но не сказать, что шире или мощнее на вид. 
Эзра гнусно хихикнул в ответ, оценив догадку, и почти сразу услышал ехидное замечание:
- Что-то развеселило тебя, мой юный друг?.. – мистер Вудстер прищурился, наклонившись к нему, еще стоя перед другим учеником. Эзра промолчал, приятель толкнул его в локоть своим локтем, еще раз усмехнувшись, и Эзра наконец перевел взгляд на нового физрука.
- Проблемы со слухом, дружок?.. Ты чем-то болеешь? Что это за маскарад? – Вудстер наконец встал перед ним настолько близко, что носки его кроссовок упирались в носки кроссовок Эзры, а грудью-колесом с огромными мышцами он напирал так, что при желании избавиться от прикосновения нужно было отклониться. Эзре было лень, да и в прикосновении через три слоя ткани – две его футболки и одну физрука, он не видел ничего предосудительного. Физрук дышал ему в лицо, сквозь маску чувствовалось, каким мятным было его дыхание, да и у Эзры вместе с его приятелем появилась отличная возможность рассмотреть зубы мудрости физрука, так выразительно он перемалывал жвачку во рту.
- Простыл на выходных, - ответил Эзра, и как будто бы улыбнулся, такое впечатление создавал нарисованный на маске смайлик.
- Тогда какого хрена ты забыл на поле, дружок?..
- Выздоравливаю. Не хочу потерять форму, мистер Вудстер.
- Форму?.. – физрук, не скрывая иронии, отклонился на секунду, демонстративно окидывая его взглядом. – Могу тебя заверить, как бывший нападающий, что тебя не пустили бы в команду даже за красивые глаза.
- Спасибо, - Эзра пожал плечами, переступая с ноги на ногу, и уставился физруку в глаза, не моргая. 
- За что, парень?.. – бывшая звезда футбола явно остался не в восторге от разговора.
- Вы сказали, что у меня глаза красивые, - Эзра опять в наигранном недоумении пожал плечами и скрести руки на груди. Чтобы сделать это, учитывая тесное прикосновение его груди к груди физрука, нужно было либо отступить назад, либо оттолкнуть учителя, и Эзра выбрал второе, не слишком явно отпихнув его предплечьем, чтобы освободить себе место. Физрук отставил назад ногу, оставаясь на месте и напирая, Эзра прижался к нему теснее, не собираясь терять равновесие и тоже отставлять ногу, чтобы не отодвинуться.
В начале ряда, где стояли самые высокие, раздался тихий смех и какое-то завывание, короткий двусмысленный свист.
Обычно Дрейку Вудстеру в глаза не смотрели. Особенно те, кто был ниже и младше, да еще уступал в социальном статусе. Глаза напротив и правда были красивыми, ровного, серого, но не светлого цвета, с маленькими зрачками и высоко поднятыми бровями, хотя видно было, что Эзра для этого не напрягал лицо. Они в принципе были высоко.
- «Выздоравливаешь», говоришь… снимай это дерьмо и давай, пять кругов по стадиону.
- Да что-то не хочется, - Эзра безобидно качнул головой, повел плечом, но взгляд не отвел.
Физрук снова замолчал, решив давить взглядом и физическим напором. Ни то, ни другое пока не работало так, как обычно работало с другими учениками. Они опускали взгляд, они смотрели в сторону, они отодвигались или отклонялись назад. В данном случае ничего похожего не наблюдалось.
- Я сказал снять это дерьмо, - переходя на шепот, повторил физрук, выразительно двигая губами и напрягая их, так что стал похож на огромного грызуна, оскалившего передние зубы. – И бежать пять кругов.
- Да у вас, смотрю, у самого проблемы со слухом, - судя по интонации, Эзра и правда улыбнулся. – Я же сказал, что не тянет как-то. Не хочу, если проще. 
Приятель, стоявший рядом, улыбался, уже не скрывая, заразившись настроением Уэствинда, и почти хихикал, но в следующий момент замер с открытым ртом, онемев и затихнув. Физрук рывком сорвал с лица доставшего его ученика легкую маску и стиснул ее в кулаке, отшвырнул на подстриженный газон. Он открыл уже рот, чтобы заорать, что его приказы не обсуждаются, а выполняются молча или же с «как скажете, мистер Вудстер», но явно потерял дар речи.
Из начала и из конца ряда выглянули крайние ученики, за ними наклонились и остальные, отпихивая, наклоняя друг друга и отодвигая, чтобы рассмотреть получше. Лицо физрука сильно перекосило от впечатлений, произведенных увиденным, он брезгливо сморщился и отступил, наконец перенося весь вес на отставленную раньше ногу.
- Фу, мать твою, парень! Пошел вон с моего урока, зайди в медкабинет, я не знаю, иди в больницу, я не собираюсь потом…
- Слушай, сука… - Эзра скопировал до боли похоже его гримасу грызуна, отодвинув губы только от передних зубов, вытаращил глаза и шагнул следом. Его грудь сначала сильно выставилась вперед от глубокого вдоха, а потом опустилась от хриплого выдоха. – Если ты решил, что твои старые, сморщенные шары выперли из команды, потому что ты – медлительная больная свинья, и теперь ты здесь можешь самоутверждаться и блевать дерьмом мне в лицо…
- Что ты вякнул, дохляк?! – перебил его Вудстер, не особо вслушиваясь в продолжение, потому что ему хватило и обращения вначале.
- Вот дерьмо… - вырвалось у Прескотта, приятеля Эзры. Мимо него Эзра промелькнул в рывке, заорав и кинувшись на физрука со скрюченными пальцами.
Разнимать их как-то никого не тянуло, и бывшая звезда спорта успела отхватить крепких затрещин, прежде чем он ударил ученика всерьез. Он все собирался отцепить его от себя без вреда, не размахивая кулаками, потому что это не напоминало удачную политику обращения с детьми. 
Но «дети» в лице «заразного» ученика с черт знает чем вместо рта, были какими-то чересчур активными и вцепились ему в лицо, явно норовя выдавить пальцами глаза.
- Э-э-э, мистер Вудстер… - позвал кто-то из начала ряда, когда он с треском впечатал кулак Эзре в челюсть, и тот откинулся на спину, рухнув с физрука на землю.
«Иди в жопу!» - хотел ответить Дрейк, жмуря один глаз, который собиралась залить кровь из рассеченной брови, но не успел. Припадочный ученик как-то быстро очухался от удара и снова вскочил, в этот раз уже тоже махнув не просто растопыренными пальцами, а кулаком. Физрук получил сочный удар в нос, и раздался влажный звук втягиваемых кровавых соплей, прежде чем Вудстер взял себя под контроль и с пятой попытки перехватил руки Эзры. Тот забился, задирая то одну ногу, то другую, пиная физрука по ногам, отдавив ему обе ступни, с треском впечатав кроссовок в колено, так что Вудстер простонал несколько десятков грубейших выражений в своей жизни. Он едва не попал ему по самому важному району тела, но Дрейк встряхнул впавшего в истерику выпускника, и тот просто взвыл не своим голосом ему в лицо, давая возможность узнать прелести несвежего дыхания без намека на мятную жвачку.
Не то чтобы Дрейк был очень знаком с обычным голосом этого типчика, но он уверен был, что обычно ученик так не вопил, переходя на хрип и до предела напрягая связки. Он извивался, сгибая руки в локтях и снова выпрямляя их, размахивая ногами, приседая в попытках вырваться, а потом начал падать назад, утягивая учителя за собой на землю. Дрейк выставил одну ногу вперед, между его ногами, и потянул в обратную сторону, перестав замечать, сколько силы вкладывал в это, и не заметив, что длинные рукава футболки ученика промокли, запачкав его ладони чем-то липким.
Больше всего хотелось дернуть его на себя и схватить за голову обеими руками, свернуть ее, сломав шею.
- Он у нас немного… - Прескотт поднял палец, вяло оттопыренный из кулака, чтобы обратиться к физруку, но тот его явно не услышал.
- Обряд посвящения завершен, - заметили из начала ряда. – Двадцатка на то, что послезавтра у нас будет новый физрук.
- По рукам, - ответили из конца ряда.
Эзра все визжал и визжал, выкручиваясь. Теперь он уже лежал на земле, цепляясь руками за траву и вырывая ее с землей, швыряясь в физрука, а тот пытался подтащить его за ногу хотя бы к трибунам стадиона. Второй ногой его уже пнули несколько раз по рукам, и это было очень и очень ощутимо.
Дрейк хотел отправиться из школы сразу же на вокзал, покупать билеты на автобус в любой крупный город, но услышал ставки и решил, что такой ерундой его не напугать. 
Жутко тянуло сесть на мерзкого ублюдка верхом и врезать ему несколько раз кулаком по лицу, пока не выключится. Еще можно было банально пнуть его в бок или по ребрам, чтобы притих, но все это было как-то не по-учительски, некрасиво и непрофессионально.
Не то чтобы его посчитал профессионалом Киф, стоявший рядом с опешившим директором, который привел психиатра посмотреть на проведение новым учителем урока физкультуры.
- А может, ваши услуги будут очень кстати в свете сложившихся… - протянул сухощавый, высокий директор, напоминавший пожилого дворецкого какой-нибудь семьи аристократов. Киф не мог не согласиться с этим предположением, наблюдая, как бывший нападающий команды штата пытался в одиночку справиться с учеником, ломавшимся у него в руках, как кот, которого собирались мыть.
Глава 5

Получилось с облегчением вздохнуть, когда наконец показалось, что все возможные последствия пронесло мимо.
«Это его кровь», - Эзра пожал плечами, когда новый физрук показал свои перепачканные руки. Возразить Вудстеру было нечего, слишком сочными доказательствами были его разбитый нос и рассеченная бровь.
Футболку же, которую он надел на физкультуру, Уэствинд сменил, убежав со стадиона в раздевалку, едва увидел директора. Он как-то быстро успокоился и промчался мимо с усмешкой, вызывая здоровое недоумение у нового учителя и у директора одновременно.
- Чертовы дети, - безэмоционально, закатив тусклые от возраста глаза, протянул директор. – Пройдемте в мой кабинет, мистер Вудстер, нам нужно обсудить ваши методы воспитания. Урок окончен, ребята, можете переодеваться.
- Да он же… это же черт знает что, вы видели его лицо, а вдруг это заразно?! – вырвалось у физрука.
«Аллергия, расчесал. Ну, а про простуду я просто наврал, чтобы не показывать это. Кому какая разница, зачем я маску ношу – из-за аллергии, из-за простуды, или из-за дырки вместо зуба?» - Эзра в очередной раз пожал плечами перед директором и школьной медсестрой. Совершенно спокойный, только с припухшей от удара челюстью и придерживавший возле нее лед, выданный медсестрой.
Оснований не верить ему не было абсолютно, у сына Марты Уэствинд, владелицы маленькой кондитерской, была неплохая репутация. Конечно, он любил странные шутки над учителями, но ему их в основном прощали.
«Мальчишки – это мальчишки», - отмахивался директор от женской половины преподавательского состава, но над ними Эзра и так шутил очень редко, часто не нарочно даже. 
Его не столько любили даже, сколько привыкли к нему, видя с детства, здороваясь с ним в магазине и сталкиваясь на улице.
Вудстеру такой форы не дали, все обвинения посыпались по причине «распущенных рук», которые потянулись к ученику без каких-либо на то оснований. Трогать маску он не смел, о чем Эзра не забыл напомнить, выставив свой выпад за «логичную реакцию обиженного подростка». Он сказал, что «принял это за нападение», а школьный психолог, сутулый мужчина средних лет с привычкой постоянно сморкаться в бумажные платки, подтвердил неуравновешенность ученика. Он также заметил, что Эзра очень старался, работая над собой и своей нервозностью, когда они проводили сеансы.
Эзра неожиданно спас нового физрука от вежливой фразы, что ему бы поучиться обращению с детьми сначала, а потом устраиваться работать в школу. Достаточно было сказать, что все же он мог просто пойти и пожаловаться на некорректное поведение учителя, а не кидаться на него, и директор засомневался, стоило ли терять звезду спорта в качестве тренера.
Дрейк не понимал, во что играл «одержимый сатаной ублюдок», который с первого взгляда ему не понравился, но не стал возражать, чтобы не рисковать вторым и последним шансом остаться в школе.
- Я с тобой еще разберусь, ушлепок, - заверил он, едва они вышли из приемной, миновав секретаршу директора. 
- Ох, я весь горю, - Эзра скорчил почти правдоподобную гримасу.
- Зайди ко мне домой, я тебя так остужу, что…
- Нет, извините, мистер Пидор, у меня херово с добровольным унижением, - Эзра закатил глаза, стряхнув с плеча невидимую пыль.
- Чего?.. – Дрейк поморщился, упустив даже «мистера Пидора», потому что предложение зайти к нему домой и «остыть» было шуткой только наполовину. Догадки о его ориентации, как о причине холостяцкого образа жизни, были чистой правдой.
- Я говорю, ищи другое чмо, которое будет ждать, пока ты свой кривой, маленький хер о его дырку натрешь, вот чего, - Эзра повторил фразу более детально и плавно моргнул. – Так понятнее?
Дрейк ничего не ответил даже, только выразительно фыркнул, не поверив. Он, в силу собственных предпочтений, склонен был не доверять гомофобным высказываниям от людей, которые кидались на него с кулаками. Обычно причины такой эмоциональности в его адрес были противоположны антипатии.
- Так он все-таки пидор, значит?.. – заметно прибалдев, переспросил Прескотт на истории, когда расспрашивал Эзру о разговоре с директором. Талантом Уэствинда выкручиваться из подобных ситуаций, практически не вляпавшись, он порой просто восхищался.
Иногда Эзра, конечно, казался странным, и его припадки выглядели абсолютно настоящими, так что здорово пугали, но потом он острил по этому поводу как ни в чем не бывало, и взгляд у него был на все сто адекватным.
Так что он скорее был просто талантливым троллем, нашедшим свой особый метод доведения учителей до истерики, чем настоящим придурком, на взгляд Прескотта.
- Ну, не знаю, вряд ли он меня приглашал на каток сходить в плане «остыть», - Эзра закатил глаза, наклоняя голову к плечу и снисходительно на дружка глядя. Прескотт выпятил на секунду нижнюю губу, решив, что возражений у него нет, и продолжил постукивать ручкой по тетрадке.
- Дерьмово тогда, что этого членососа не выперли. Нам с ним теперь еще…
- Здравствуйте, - Эзра разломил апельсин, который чистил, на дольки. – Станет он еще палиться. Я-то прогуливать его уроки теперь не собираюсь, такие интересности пошли, просто хоть из школы не уходи совсем даже на ночь. 
- Ты же сказал, у тебя аллергия на апельсины, и пошла вот эта дрянь?.. – Прескотт с сомнением уставился на лохмотья кожи, крови и какого-то оранжевого желе вокруг рта Эзры, когда тот потянул в рот апельсиновую дольку.
- И что теперь? Апельсин – не орех, не задохнусь.
Прескотт снова поднял брови, пожимая плечами, соглашаясь. Аргументация была сильной стороной Уэствинда, с этим ничего было не поделать, так что оставалось только принять предложенную дольку и тоже ее съесть.
- Слушай… у тебя же вроде мать уехала?.. – вкрадчиво начал Прескотт, вспомнив дело, о котором хотел поговорить еще на прошлой неделе, но Эзра все время куда-то ускользал.
- Ну, и?
- Может, устроишь что-нибудь? Дом-то свободен. Целых три этажа, мать твою.
- Я не пью, - Эзра поморщился. – Нафига мне тьма бухих уродов дома, если я трезвый буду потом за ними убирать срач?
- Я в курсе, я не могу понять, почему ты не пьешь, - Прескотт на него с упреком уставился, Эзра достал второй апельсин, скорчив рожу, очистил и его, а потом посмотрел на приятеля в ответ.
- Ммм?
- Я говорю, на каком основании ты не пьешь? Я еще понимаю, ты дома не бухаешь, мать и сестра, все такое, я въехал. Но почему не сходить куда-нибудь, да хоть домой ко мне, не нажраться, как все нормальные люди?
- Посмотри на меня, - Эзра свысока на него взглянул, напустив на выражение лица шутливую снисходительность. – Я же типичный злоупотребляющий. Я каплю попробую, и через месяц меня запрут в реабилитационном центре, а потом я буду ездить в город и посещать кружок анонимных алкашей. Ну? Посмотри на меня как следует и скажи, что это не так.
Прескотт смотрел и почему-то не мог сказать, что это было не так. Эзра был катастрофически прав и в этом, у него просто внешность была такой, что представить законченным алкашом его было до ужаса легко. 
Вопрос о травке снимался сам по себе.
- А что насчет обычных сигарет?
- Ой, у нас начнешь курить, задерешься потом объяснять всем все, каждый, блин, пальцем погрозит и в ссаную лужу носом ткнет, типа «как ты можешь, вот на месте твоей матери я бы». Это если не считать тех, кто сейчас мне говорит, что я зря живу, если еще не начал курить. В городе, блин, два табачных, в обоих работают последние суки. 
Эзра скрывал, что на самом деле просто не хотел наорать как-нибудь на продавщиц в табачных магазинах, которые начали бы тыкать ему в нос своей дряхлостью, вывалив старые сиськи на витрину и втирая «жизненные истины» о здоровом образе существования.
Он просто уверен был, что не выдержит и схватит их за старомодный начес из бигудийных кудряшек и впечатает лицами в прилавок несколько раз. Потом, возможно, ограбит сам табачный, а потом его поймают на выезде из города, и праздник можно будет сворачивать.
Размышляя об этом, он не на шутку разошелся, кидая презрительные взгляды за окно кабинета истории и ворча:
- Я бы, может, даже с этим задротом потрахался, честное слово, только все узнают сразу же.
- Ты же говорил, тебе медсестра нравится?
- Эта сучка хочет меня.
- Несомненно, - Прескотт тупо захихикал.
Эзра все продолжал думать о том, что очень долго был убежденным противником секса в целом, скрывая то, что его даже женские-то тела не волновали, не то что мужские. Последние казались уродством, и стоило только представить уже развитый окончательно торс матерого самца лет под тридцать пять, начинало по-настоящему тошнить. Стойкий загар от работы под солнцем без футболки, волосатая грудь и грубые, короткопалые руки с ладонями-лопатами, заросли ниже пупка, широченная шея и убийственно крепкий подбородок с ямкой.
Все это вызывало какой-то суеверный ужас, и Эзра подозревал после заумных разговоров со школьным психологом-хлюпиком, что у него такая неприязнь к взрослым мужчинам из-за смерти отца. Его убийства, точнее. В котором он сыграл главную роль.
Это наводило на определенные мысли, но кроме них Эзра размышлял о том, не сломать ли ему собственную систему и не попробовать ли что-то в духе «добровольного унижения». Он изо всех сил постарался представить себе, как добровольно подставит зад слабаку вроде нового физрука, и смешок вырвался сам собой.
«Нет, фигня какая-то», - подумал Эзра, но не стал зарекаться. Он не отказался бы, заставь его кто-то сделать подобное, конечно. У него не было бы выбора, а он любил делать что-то, когда его лишали выбора. 
Тогда это не было бы унижением на самом деле, это было бы принуждением, подчинением и безграничной властью, проявлением силы.
Он не замечал, что приятель на него пялился, с болью представляя, каково таким ртом есть цитрус. 
Он закрыл глаза, запихивая в рот дольки и сосредоточенно погружаясь в очередную фантазию.
Из нее он вынес для себя новый вывод – он не был против сексуального насилия, если оно происходило бы в рамках обыкновенного, а не было добровольным.
Он не хотел получить от этого какое-то удовольствие для себя в эротическом плане, хотя очень хотел бы почувствовать, что же такое это было – оказаться жертвой изнасилования, прикованной к неподвижному предмету и неспособной вырваться или просто сопротивляться. 
«А лучше бы – прибитой жертвой. Приколоченной жертвой к неподвижному предмету», - добавлял он детали аккуратно, чтобы все не испортить. Мысленно Идеальный Насильник вбил ему в ладони гвозди огромных размеров, распяв на бетонном полу, а спустя секунду гвозди еще покрылись ржавчиной, так Эзре нравилось больше.
Наяву он замер с поднесенной к губам долькой, а в воображении висел голым и с кровоточащими на спине порезами от кнута в каком-то подземелье, плохо соображая, что происходит. Он практически видел, как на большие руки Идеального Насильника тот наматывал край кожаного ремня, а потом как вживую услышал щелчок от удара по телу, почти почувствовал этот удар.
Фантазия перестала быть детальной, когда Эзра поневоле сосредоточился на ощущениях и предвкушении несбыточного. Он хотел пренебрежения, хотел отсутствия равенства, его отрицания. Ему не хотелось, чтобы с ним разговаривали или оскорбляли, как в банальной порнушке с «брутальной обстановкой». Ему вообще не хотелось, чтобы Идеальный считал его человеком, чтобы Идеального волновало мнение какого-то там Эзры о том, что с ним делают. Он не хотел, чтобы Идеальный стремился сломать его морально, он хотел только, чтобы Идеальный воплощал все свои самые больные желания, даже не задумываясь о том, что там может или не может ощутить или подумать Эзра.
Он бы не ревел в голос и не вырывался, кидай он его на пол, схватив за волосы, не дергался бы, избей он его до фиолетовых, размером с футбольный мяч кровоподтеков, он бы падал с грохотом и, может, треском костей и лежал, пока его снова не подняли бы и не сделали что-то еще.
Тогда не пришлось бы ходить в школу.
Не пришлось бы врать и изворачиваться перед Прескоттом и учителями, директором, кем угодно.
Не пришлось бы вставать по утрам с кровати самому, заставляя себя собраться и напрячь мышцы, чтобы содрать свою тушу с места.
Не пришлось бы думать о поисках работы, чтобы содержать дом после смерти матери, например, хоть это и не грозило случиться со дня на день.
Это было настоящей свободой в постоянном ощущении собственной значимости.
Свобода ничего не делать и в то же время иметь смысл жизни, что могло быть лучше.
Только никто не хотел сделать его смыслом своей жизни и подарить такую свободу.
Идеальный из фантазии воткнул ему в солнечное сплетение нож для колки льда и дернул вниз с хлюпающим, упругим звуком.
Эзра схватился за живот как в мыслях, так и наяву, открыл глаза, очнувшись, и понял, что ощущение чего-то влажного и горячего ему не померещилось. Только было оно не на животе, а в штанах. 
«Вот блин…» - с досадой подумал он, прикидывая, как это скрыть до конца урока и после него. Конечно, можно было просто уйти с уроков, а уже из дома позвонить и сказать, что медсестры в кабинете не было, когда он заходил, чтобы отпроситься. Вот только как вообще добраться до выхода из школы, чтобы никто не заметил?
Глава 6

Счастью не могло быть предела, и Киф готов был его назвать наслаждением. 
Он, казалось, влюбился, но влюбился во что-то большее, чем внешность и манеры, чем голос и речь, выдающую мысли. 
Он по уши влюблен был в уродство, которое скрывалось за вполне притягательной внешностью соседского подростка. В его руках наконец оказалось личное дело Эзры Уэствинда, не три листка, включая фотографию из школьного альбома, а толстая папка, полная справок, заметок, приписок и отчетов о сеансах со школьным психологом. 
Директор не пришел в особый восторг поначалу от идеи Кифа «помочь» школьному специалисту с трудным подростком, но после увиденного на стадионе, казалось, мнение поменял. 
Школьный психолог же, симпатии к которому Киф не испытал, если не считать радости от его сомнительной компетентности, вряд ли мог действительно помочь такому подростку, как Уэствинд. Киф уже практически уверен был, насмотревшись и наслушавшись, что принадлежал сосед его сфере деятельности, и ему нужны были уже не простые беседы и упражнения для снятия стресса, а самый настоящий психиатр. Правда, ему об этом знать не нужно, дальше бесед Киф свое «лечение» заводить не планировал.
Дело оставалось только за директором, который явно не собирался платить больше, чем привык. К удивлению Кифа, он даже не стал заострять внимание на этой теме, о чем-то недолго подумав, а потом сообщив, что зарплата школьного психолога – вещь фиксированная, и от потери одного пациента он ничего не лишится. С другой же стороны, мать Эзры, как и все, вкладывала деньги в школу, пока ее сын туда ходил.
Вопрос был только в том, собирался ли Киф за такую скромную сумму взять на себя обязанности школьного психолога для одного пациента персонально, ведь он явно получал больше в городе, где работал раньше. На это директор намекнул сразу, но Кифу заволокло разум туманом предвкушения, и он не стал скрывать, что сумма для него не так уж важна.
Он чуть не признался, что мог бы и хотел бы сделать это бесплатно, даже с ущербом для себя, но это он оставил тайной, посмеиваясь мысленно над двумя идиотами, помешавшимися на сущих центах.
У него практически руки дрожали как у психопата, а не у психиатра, при мысли о том, что он сможет пролистать то самое дело, внимательно вчитаться в каждую строчку, как будто запустить руки по локти во внутренности скрытного и странного соседа помимо его воли. 
Теперь он мог просто открыть папку, как снять чужую одежду, и впитать информацию, чистую правду и трезвые наблюдения, как будто прижаться всем телом к чужому телу и вдохнуть его запах.
То дурацкое происшествие на стадионе с новым учителем физкультуры Эзре Уэствинду может и удалось объяснить банальными увертками, но Киф ему не верил. Он не сказал бы, что видел соседа насквозь, но он точно знал, что все слова были только маскировкой.
Сосед что-то тщательно скрывал, так убедительно и легко он отмахивался от обвинений, а значит, было что скрывать.
Его настроение, судя по наблюдениям школьного психолога, менялось на разных сеансах. Иногда он был ироничен и цеплялся к словам, отвечая колкостями на обычные вопросы психолога, которые тот обязан был задать. Уэствинд начинал расспрашивать в ответ, почти переходил границы вежливости, пытаясь влезть в личную жизнь терпевшего все это врача. Все же границу он никогда не переступал, и это выдавало отсутствие искреннего интереса. Все это было банальной самозащитой, а значит, присуще было Эзре только в моменты духовного подъема, когда он был полон энергии и готов к сопротивлению.
Иногда же он был погружен в свои мысли и молчалив, «отсутствовал» на сеансе и либо отвечал на вопросы отрешенно, коротко и неприступно, не давая никакой полезной информации, либо не отвечал вообще.
Обе схемы поведения давали понять, что к сеансам он относился серьезно. В первом случае он боялся, что кто-то проникнет к нему в голову, а во втором он готов был позволить это сделать, но ничего не собирался делать, чтобы помочь психологу его понять. 
Он и хотел быть понятым, и боялся этого, не был против, но точно не выписывал пригласительный в свой мозг.
Одно было ясно Кифу точно – все это не было притворством и попыткой привлечь внимание. Привлекающие внимание подростки с нехваткой уважения сверстников и родительской любви обычно ломались только пару сеансов, а потом начинали в подробностях, яростно рассказывать о том, какая у них необычная личность, которая никого не интересует.
Эзра явно не хотел, чтобы его личность привлекала хоть чье-то внимание, и он вряд ли был доволен тем, что так все же получалось. Он не гордился замечаниями за свои выходки, и это сдавало их спонтанность.
Все то, что он с легкостью выставлял, как спланированную диверсию против нервов преподавателей, на самом деле не было четким планом, это даже не поддавалось его собственному контролю, иначе он бы наслаждался наказанием, назначенным ему за каждую выходку.
Эзра мучился, честно принимая каждую «отсидку» в кабинете для наказанных после уроков, страдал у психолога и старался либо выдать информацию по минимуму, либо отгородиться от вопросов, как получалось.
Взгляд Кифа, бегавший по строчкам, сначала горел интересом, а потом начал светиться удовольствием. Ему не показалось, он выбрал вовсе не пустой конверт, пытаясь угадать, в каком из них выигрышный билет.
Он отложил папку и решил сделать себе кофе, только когда почувствовал, что все это его напрягло, а воспоминание о душераздирающих воплях из соседнего дома даже немного заводило. 
Киф ни во что не верил, но существуй на самом деле дьявол, он бы продал ему душу за возможность оказаться в том доме и узнать, кто издавал эти звуки. Если это делал сам сосед, а не заложник, которого Эзра держал в подвале и пытал, то Кифа трясло от желания узнать, что заставляло Уэствинда так надрываться.
Солнце садилось за горизонт, но ползло так медленно, будто застыло специально за их с Уэствиндом домами. Оно казалось огромным, и такого Киф в жизни не видел, он вышел на балкон второго этажа просто выпить свой кофе, но застыл с расширившимися глазами. Зрачки стали крошечными, а все тело Кифа окрасилось оранжевым, как если бы он загорелся. 
Солнечный диск, гигантский и не жгущий лучами, а только окрашивающий и освещающий целую улицу кремовых маленьких домиков, напоминал ему прицел.
Кто-то целился в него, и это был сам Мистхоллоу, город, в котором с наступлением ночи не появлялось ощущения, что все заснули. 
Киф, продолжая коситься на солнце, медленно заползавшее за видное вдалеке здание школы, привалился к перилам балкона. Свет, падавший на особняк Уэствиндов, рождал со стороны его фасада гигантскую тень, и она заслоняла целых два дома через дорогу, потихоньку подползала к высоким холмам. Над ними появились тучи, Киф сдвинул брови, поняв, что не замечал такого с момента переезда. Он редко выходил на балкон, и это случалось только утром, о чем он сейчас пожалел. 
Мистхоллоу по вечерам не был серым и туманным, он превращался в слияние желтого, оранжевого, зеленого всех оттенков и темно-синего.
Дом Уэствиндов снова стал цвета артериальной крови, а провалы окон выглядели черными из-за белых рам. Узкие, но высокие окна, насколько Киф заметил, вглядываясь в каждое со стороны, выходившей на его дом, не были занавешены ни в одной из комнат. 
В крошечных окошках кремовых домиков через дорогу видны были такие же светлые жалюзи, веселые занавески, подвязанные ленточками и шнурочками, подшитые по верхнему краю кружевом.
Уэствинды ничего будто бы не скрывали, и Киф, прищурившись из-за легкой близорукости, мог видеть внутренние стены в комнатах. 
Взгляд перемещался от края дивана, видного в окно первого этажа, к раковине и душевой занавеске на втором этаже, а на третьем взгляд Кифа застрял. В окне мелькал объект его наблюдений, раздеваясь и потягиваясь.
Чашка с кофе чуть не выпала у Кифа из руки, и он стиснул крошечную ручку согнутым пальцем, упираясь костяшкой в саму чашку до онемения. 
Сосед как назло встал именно перед окном, повернувшись к нему спиной, будто хотел, чтобы его увидели.
«Или думал, что его не видят. С этой стороны его может кто-то увидеть? Мог кто-то увидеть до того, как этот дом продали мне?» - лихорадочно задумался Киф, тараща глаза и отхлебывая кофе, потому что ему было жутко важно понять – это было шоу специально для него или нет. 
Это могла быть случайность, промах, допущенный подростком, привыкшим, что в соседнем доме никто не живет?
Эзра завел руку за спину, вывернув ее назад, а не задрав сверху, прикасаясь к спине тыльной стороной кисти, а не ладонью. Он извернул запястье, сжимая что-то в пальцах. 
Женщины делали так, когда тянулись к застежке бюстгальтера, но Киф точно видел, что сосед был по пояс раздет. Это было то, что он видел, а то, что было ниже, скрывалось за подоконником. 
Киф готов был к чему угодно уже, даже увидеть, как сосед расстегивал костюм из человеческой кожи и снимал его, оказываясь в итоге инопланетянином, зеленым человечком или волосатым чудовищем с шестью руками – двумя длинными и четырьмя рудиментарными. 
Не ожидал он только того, что увидел на самом деле. Сосед шевельнул пальцами, и солнце отразилось на чем-то маленьком и блестящем, что-то сверкнуло в мрачной комнате на третьем этаже. Пальцы провели вниз, и Эзра вдруг оглянулся. 
Киф выронил чашку от неожиданности.
Доли секунды, что она летела к выложенной камнем дорожке вокруг дома, Киф осознавал, что сосед всего лишь смотрел в зеркало.
«Да, наверное, там просто стоит зеркало. Он смотрит не сюда».
Эзра оглядывался через плечо, убрав свободной рукой волосы с лица, а второй рукой чертил линию по спине лезвием.
Чашка раскололась с таким громким треском, что Киф невольно зажмурился, скорчив виноватое лицо и чуть не потянувшись, чтобы закрыть его рукой.
Он не успевал решить – броситься ему назад в дом, явно опаздывая, или остаться на месте, уже не скрывая, что следил. 
Сосед дернулся, лезвие впилось ему в спину, разворотив края неглубокого пореза, и взгляд Эзры сфокусировался на соседе, который застыл на своем балконе, вцепившись в перила руками и глядя почему-то вниз.
Эзра тоже опустил взгляд, увидел осколки, темное пятно на каменной дорожке, а потом уронил лезвие, не удержав его в скользких пальцах. 
Он привык не к тому, что в соседнем доме никто не жил. Он проверял каждый раз после уроков, возвращаясь домой, не было ли кого на балконе соседнего дома. 
Приехавший к ним в город психиатр никогда не появлялся на этом балконе, и Эзра решил, что так будет и дальше, что в окно третьего этажа никому не понадобится заглядывать. Огромное зеркало, стоявшее в углу, на его столе, уже давно дало трещину по краю, и двигать его было чревато полной потерей, так что перенести в более укромное место Эзра его просто не мог. Он садился на край стола, изворачиваясь и оглядываясь на свое отражение, чтобы сделать надрезы на спине, не слишком глубокие, чтобы они не стали опасными, чтобы он не оказался не в силах следить за их заживлением самостоятельно.
Вмешательства врачей в его здоровье не было уже очень давно, и если бы мать решила вынудить его пойти в больницу, Эзра стал бы упираться ногами в порог и хвататься руками за дверные косяки. Он не уверен был, что хотел узнать, как врачи могли отреагировать на вид его тела без одежды.
Он уверен был, что не хотел увидеть лицо врача с отвисшей челюстью и смесью отвращения и удивления во взгляде.
Психиатр Киф Брайан, если Эзра правильно запомнил его имя, продолжал стоять на своем балконе, но уже не смотрел вниз, а поднял взгляд и как-то виновато, даже с испугом смотрел на него. Эзра, как идиот, застыл в одном положении – опираясь одной рукой на подоконник, а вторую держа перед собой, потому что с пальцев на стол только что капнула кровь.
Почему-то это не вызывало ярости, его не захлестывала волна злобы. Взгляд соседа был странным, в нем как раз не было отвращения, которое Эзра ожидал увидеть даже у врачей, привычных к рубцам и шрамам. Психиатр пялился на него, вытаращив глаза и не моргая, а Эзра смотрел на него, хотя взгляд все время соскальзывал с чужих глаз на лицо, на одежду.
Внутри все как-то похолодело, порез на спине перестало жечь, захотелось не кинуться на соседа-вуайериста с кулаками, а спрятаться, забиться в угол и накрыться одеялом, перепачканным пятнами крови и пахнущим железом и гнилью.
Желание было похоже на машинальный женский рефлекс закрыть руками верхнюю часть торса, но этого Эзра себе уже не позволил, просто соскочив со стола и метнувшись вглубь комнаты. Киф не увидел, что там было за стеной, не знал, что сосед умчался в ванную, но поймал себя на том, что все эти секунды беззвучного зрительного контакта не дышал. 
Секунды казались часами, и он успел разглядеть лицо соседа как следует, готов был поспорить, что и Эзра успел сделать то же самое, если разглядывал его, а не просто таращился в шоке.
«Прячься. Куда ты денешься? Ты в своем странном доме, как в мышеловке, и я тебя поймал», - пронеслась странная мысль, которую Киф не особо ждал в своей голове, и которая самого его повергла в недоумение. 
Его не радовала сама мысль, но его радовало то, что она была верной.
Если Эзра Уэствинд не собирался бросить школу и сбежать из города с рюкзаком за спиной, как положено герою романтической истории о подростковом бродяжничестве, то он вынужден будет смириться с новым «психологом» и их будущими сеансами. 
Киф предпочел бы проводить их в своем доме, но посетить дом Уэствиндов он тоже ни за что бы не отказался. Его устраивали оба варианта, и он догадывался, что сосед его взгляды не разделял, даже не зная о них. Вряд ли Эзра горел желанием заглянуть на чай к соседу, который застал его за странным занятием, не говоря уже о том, что приглашать Кифа к себе он хотел еще меньше.
Глава 7

«Напугай меня».
Эзра слышал свой собственный голос, свой шепот, которым готов был такое сказать, но никогда бы не сказал. Он бы лучше рот себе зашил сапожной нитью, чем потешил чье-то самолюбие таким.
«Сделай так, чтобы мне стало страшно».
Что-то новое добавилось к его фантазиям, и это новое прибивало к месту не хуже гвоздей. Ощущалось лучше и тоньше, чем воображаемые удары кулака поддых.
То чувство, которое застигло врасплох на подоконнике, как в дешевом кино, никак не отпускало, или Эзра сам не хотел его отпускать. Он держался за то ощущение и прокручивал его снова и снова, не давая покинуть внутренности. 
Чувство так приятно холодило, что напоминало анестезию, и это был страх, даже не сам страх, а его первые моменты – шок, испуг, стыд, возмущение, беспомощность, растерянность.
Дурацкий Прескотт появился у него на пороге как раз тогда, когда Эзра в панике затаился на кухне, закрыв дверь на задний двор, чтобы сосед не проник через нее. Это было полной чушью, но подозрительность была одной из его сильных сторон, если можно считать сильной стороной слабость и трусость. 
Эзра Уэствинд, несмотря на свой возраст, не боялся физической расправы, зато боялся до дрожи столкновения с условностями. Он не смог выставить за дверь собственного одноклассника, потому что понимал, как глубоко впутался в общение с Прескоттом. Они были не просто одноклассниками, они были приятелями и почти друзьями.
Наверное, Прескотт так и считал, иначе не явился бы с ящиком пива и виноватым выражением лица.
«Извини, ты убьешь меня, ты можешь послать меня, и мне придется разбираться с этими как-нибудь самому, но… я проболтался, что у тебя дом свободен. То есть все и так знали, конечно, но когда я сказал, они решили, что раз мы сидим вместе… ты не против, что пара человек… зайдет сегодня…»
Эзра смотрел на него в шоке минуты две, не меньше, пока не подвинулся на негнущихся ногах, пропуская в дом, и не пошел наверх сам, чтобы надежно запереть свою комнату. 
Не очень хотелось, чтобы одноклассники и еще какие-то непонятные люди увидели что-то «своеобразное» в его доме, да еще в отсутствие матери, а потом по городу пошли слухи о музее самоистязания. 
Двери в комнаты матери и сестры Эзра тоже закрыл, так что хода на третий этаж ни у кого не было, да никто дальше первого уходить и не собирался. Если не считать типичных парочек, жаждавших закрыться в гостевой спальне на втором этаже.
Против этого Эзра ничего не имел, справедливо решив, что пока пьяные в пень «гости» увлечены друг другом, они не могут проявлять любопытство к дому.
У него в гостиной грохотала музыка, все радовались, что дом стоит в том районе города, где соседей – абсолютный минимум. Кремовые домики напротив сдавались на лето, сейчас же пожилые туристы, выбиравшие Мистхоллоу местом отдыха из-за климата и природы, съехали.
Сосед был только один, и Эзра надеялся, что с ним ему в эту ночь столкнуться не придется.
«Если только он не вызовет полицию из-за шума. Хотя если вызовет, будет ясно, что он – обычный старый хрыч, которому лишь бы прицепиться. Он там газетку небось читает перед камином, как полагается, а тут такой ор». 
Он сам прятался, но не знал, от кого. Все происходящее повергало его в прохладный ступор, и Эзра понятия не имел, что ему делать и как реагировать.
Он мог кидаться на борзых преподавателей вроде Дрейка, но он терялся перед напором того же Прескотта, потому что боялся настроить того против себя.
Пока его «понимал» и оправдывал Прескотт, давая объяснение всем его припадкам, как чему-то «нарочному» и «прикольному», в школе Эзру считали эксцентричным, но не придурком.
Накинься он с криком и тем более с кулаками на приятеля за то, что тот организовал вечеринку в его доме без его же ведома, Прескотт мог не просто обидеться. 
Он мог испугаться такой агрессии, и общаться с Уэствиндом ему быстро бы расхотелось. Он отдалился бы, избегал его в школе, Эзра остался бы один.
Одиночество его пугало куда меньше, чем грузили взгляды, которые обещали втыкаться на каждом углу в спину и даже в лицо. Может, напрямую на него и не пялились бы, думая, что он одичавший и может кинуться, но он бы не выдержал долго, заперся бы дома и перестал ходить в школу.
Все пошло бы прахом, все притворство, все старания, хрупкий «нормальный» образ в социуме. 
Все держалось на Прескотте, о чем тот даже не подозревал, когда криво и виновато улыбался на пороге багрового дома. Он думал, Эзра на него хотя бы заругается, но тот только закатил глаза, впустил его в прихожую и сообщил, что в следующий раз сделает что-нибудь похожее с домом самого Прескотта. Еще он предупредил, что убирать хлам после «гостей» они будут вдвоем, и уж никак Эзра не будет один с этим мучиться.
В мыслях Прескотта он тут же завоевал звание шикарного парня, совсем не козла, хоть и с причудами, но не предателя и не «странного».
В мыслях Эзры засела идея надеть что-то черное, чтобы порез на спине, который он никак не мог заклеить пластырем, не пропитал кровью любую другую одежду.
Он не думал об этом позднее, когда в доме царил полумрак, и грохотала музыка. Голоса, вопли и смех перекрывали любые шорохи.
Губы сами собой складывались в шепот, который никогда и ни к кому не обещал быть обращенным:
«Напугай меня», - пробормотал Эзра с закрытыми глазами, стоя в переходе между комнатами на первом этаже, прижавшись спиной к лестнице и не думая, что кровь могла пропитать ткань и испачкать сиреневые обои на стенке лестницы.
Мимо него проходили быстро, всем нужно было из комнаты в комнату, никто не стоял и не болтал в коридоре, этим Эзра и пользовался, стоя с пластиковым стаканом пива в руке и не делая ни глотка.
Он наматывал на собственные нервы чувства, которые были связаны с моментом, когда он испугался. Солнце грело, в комнате все равно было холодно, немигающий взгляд соседа жег хуже спички, затушенной о кожу, а внутри все скрутилось и покрылось инеем.
Руки соседа, вцепившиеся в перила балкона, Эзра запомнил отчетливее всего, даже лучше чужого лица. 
Оставалось признать, что если бы это не было игрой в преследование и насилие, а чистой правдой, страх зашкаливал бы до звона в голове. 
Эзра ненавидел смешивать реальность, свою ненавистную социальную жизнь, в которой многому приходилось давать ложные объяснения, в которой постоянно нужно было притворяться и думать, что он делает или говорит, со своими фантазиями. Фантазии были сладкими и идеальными, в них не было ничего лишнего, вроде раздражающей зубной боли.
Зубную боль ему напоминал страх испортить отношения с Прескоттом и остальными в школе, оказаться «за бортом» и позволить всему городу узнать, что именно с ним не так.
Он мог смириться с тем, что многие подозревали о каких-то странностях, но не смог бы жить, зная, что все обсуждают на своих кухнях его «увлечение».
Думать об этом не хотелось, это портило фантазии об Идеальном, мешало наслаждаться ими с полной отдачей.
Только стоило допустить долю реальности в фантазии, и они меняли цвет, становились грязнее, но проникновеннее. 
Эзра в коридоре, прижимаясь к лестнице, по-прежнему не открывая глаза, постепенно впускал невозможную реальность в свое воображение.
Психиатр Киф Брайан никак не мог оказаться посреди дня в его доме. Он не мог, громко топая, но при этом легким шагом подниматься по лестницам на третий этаж и звать Эзру по имени, настаивая на серьезном разговоре о его порезах и о том, что Киф видел со своего балкона в окне.
Он не мог говорить с ним строго, как будто Эзра чем-то был ему обязан, он не мог колотить в дверь его комнаты, не мог сломать хлипкий замок на ней, не мог зайти и вытряхнуть его из-под грязного одеяла.
Этого не могло произойти в реальности, но у Кифа Брайана было лицо, в отличие от Идеального Насильника, и Эзра его сегодня рассмотрел получше. Он не был пришельцем или киборгом, начальником спецслужб или мастером спорта по какой-нибудь ерунде. 
Откровенно говоря, можно было бы еще поспорить, кто кого уложил бы в условиях бытовой драки, когда рядом полно острых и тяжелых предметов.
Эзра это осознавал прекрасно, но раз уж фантазия превращала невозможное в реальность, он добавил еще немного бреда. 
Киф не мог оказаться в его доме и настаивать на объяснениях, но если бы это случилось, Эзра не смог бы кинуться на него, как на физрука. Ему было бы страшно показаться психом психиатру.
Это было бы то же самое, что начать кричать на школьного психолога, тот бы сразу сделал заключение, и вся школа узнала бы, что припадки Уэствинда были не шоу, а симптомами чего-то «особого». 
Новый сосед принадлежал категории людей, в адрес которых Эзра ничего не мог сказать лишнего, вынужден был слушать и либо молчать, либо отвечать сдержанно и подчеркнуто вежливо, цедить слова, стараясь не ляпнуть каких-нибудь странностей.
Вынужден был говорить и поступать не более странно, чем любой другой «трудный подросток» на приеме у психолога.
Его скованность обстоятельствами вступала в жестокий конфликт с фактами, которые были Кифу доступны. 
Никто из тех, перед кем Эзра притворялся, не знал о порезах.
Ни перед кем из тех, кто знал о порезах, Эзра не притворялся. В основном потому, что о них знала только мать, да и то, немного. Она тоже считала это глупостью, «завихрением» в голове ее сына. Конечно, чуть более странным завихрением, чем, например, одержимость онанизмом, но не более странным, чем издевательство над животными.
В городе были и такие любители вскрыть кошку или собаку, и их держали в кабинете школьного психолога гораздо дольше, чем Эзру. Все, что мать знала о нем, ограничивалось представлениями о сыне, как о замкнутом, агрессивном и обиженном в детстве отцовским предательством «ребенке», который до сих пор «наказывает себя» за сделанное.
Перед ней он не притворялся, потому что прятать что-то от слепого, пусть и в переносном смысле, бессмысленно. Он мог хоть в трусах по дому шататься, не пряча порезы, вряд ли мать придала бы этому особое значение.
Те, перед кем он притворялся, не знали.
Перед теми, кто знал, он не притворялся.
Это повторялось в его сознании раз за разом с момента, когда их взгляды столкнулись.
Сосед теперь все знал, но перестать притворяться нормальным перед ним было нельзя. Эзре уже позвонил школьный психолог и «обрадовал» новостями.
Нельзя перестать притворяться перед тем, кому нужно врать изо всех сил, что у него все «в пределах обычной подростковой странности». Киф теперь знал, что все далеко за пределами, если успел рассмотреть больше, чем свежий порез на спине.
Все это разрывало душу и заставляло раскалываться голову, но тем приятнее было впускать это в себя и мусолить мысленно снова и снова. 
Эзра не любил беспомощность, смирение и безвыходные ситуации, он всегда уверен был, что агрессией и насилием можно решить любую проблему. Что единственные ограничения, которые существуют, человек ставит себе сам.
Он сам ставил себе границы, за которые принципиально отказывался выходить. Он не хотел терпеть взгляды или уезжать из города. Он сам ставил границы, но не мог их сломать так легко, как всегда считал возможным. От этого даже слезы грозили выступить, но не обиды на себя, а злости. 
В его фантазии вмешался новый вопрос.
«Собственные границы стоят унижения?»
Он не хотел умирать и представлял себе, что делал бы, наставь на него кто-то дуло заряженного пистолета, угрожая смертью и приказывая сделать что-то унизительное.
Что было бы важнее тогда – принцип оставаться живым любой ценой, пока это возможно, или гордость?
Что было бы важнее, окажись ситуация с соседом реальной? Ворвись он к Уэствиндам в дом и сломай замок на запертой в комнату двери, вытряхни он из-под одеяла Эзру и встряхни он его за плечи, чтобы «вытрясти» правду.
Что было бы важнее – более-менее приличная репутация или гордость?
Он бы стерпел такое обращение и принялся бы выдумывать оправдания, в самом деле начал бы объяснять, или возмущение взяло бы свое?
Одновременно хотелось и солгать, избавляясь от опасности, и сознаться, поддаться «лечению», которое сосед стопроцентно для него уже приготовил. Второе напоминало то же самое подчинение, что было в фантазиях об Идеальном Насильнике. 
Не имело значения, что он сделает, не имело значения, что за этим последует. Он отвечал за Эзру, раз уж решил взяться за него, а это значило, что помимо его действий ничто не имело смысла.
Эзра решил для себя, что не отказался бы от самого странного и дикого «лечения», пообещай ему сам доктор Брайан, что ему не придется больше сталкиваться с соседями и кем-либо из Мистхоллоу. 
Он готов был признаться в чем угодно, но при условии, что ему не придется с этим жить и отстаивать перед всеми право быть собой.
- Эй? Уэствинд… - сначала громко окликнул, а потом заговорщицки прошептал чей-то голос. Эзра с трудом сглотнул горький комок, проталкивая его в горло, ставшее слишком узким от мыслей о взглядах и сплетнях соседей у него за спиной. 
- Эй, - голос перестал быть и громким, и таинственным. – Ты стоишь и спишь, что ли? Как лошадь в стойле? – кто-то засмеялся. – У тебя там на втором этаже, в комнате со стремной картиной две девки друг друга мацают. Прямо за сиськи! Не хочешь посмотреть? Эзра. Ты спишь?.. Это пиво? Ты что, нажрался?! – голос опять зашептал, но с таким надрывом, что перешел на писк и выражал неподдельный восторг. – Ты же не пьешь! Охренеть… эй, - опять позвал голос, и Эзра узнал в нем наконец приятеля, из-за которого вся эта идиотская вечеринка и случилась. Он решил не открывать глаза принципиально, продолжая дышать в том же ритме и еле заметно покачиваться, будто заснул или в полуобмороке от первого алкогольного опыта.
- Эй, говорю, - Прескотт повторил и пощелкал перед его лицом пальцами, помахал перед закрытыми глазами ладонью. – Ну, в самом деле никакой. Обалдеть.
После этого он надолго замолчал, и Эзре даже захотелось открыть глаза, чтобы проверить, ушел он наконец или нет, но он не слышал шагов, зато слышал дыхание. Прескотт продолжал стоять перед ним. 
- Дай сюда этот стакан… а то прольешь, - он вынул из его руки стакан и куда-то его дел, а Эзра не знал, что со своей рукой делать – оставить ее, как у замороженного трупа, в том же положении, с согнутыми пальцами, чтобы стакан можно было вставить обратно, или расслабить. 
Рука безвольно повисла, ударившись кистью о стенку лестницы и вытянувшись вдоль тела. Прескотт все стоял и не уходил.
- Спишь? Спишь, - спросил он, сам ответил и вздохнул. – Эм… не то чтобы мне было стремно… но раз у тебя такая… аллергия… это ведь не заразно, я знаю. Просто тебе, наверное, будет… ну… не клево, да? Блин, что я несу. Он спит. Ты спишь? Ты спишь. Там же еще кровь с утра была, и ты точно проснешься, так что… ой, ну нахрен, короче, иди в жопу, ты все равно спишь, - психанул, судя по срыву размеренной интонации, Прескотт, и Эзра услышал глубокий вдох, за которым не последовал выдох.
Одноклассник задержал дыхание, а потом поцеловал его в щеку, ближе к уху, где лицо не было задето «аллергией». Эзра онемел, он не смог бы ничего сказать и уж точно не смог бы возмущенно взвыть, даже если бы захотел.
Внешне реакции не последовало никакой, он по-прежнему «спал». Прескотт выдохнул, отодвинулся от него, но недалеко, Эзра продолжал чувствовать его дыхание на шее и верхней части груди, видной из-за расстегнутой на две пуговицы рубашки. 
- Тут у тебя тоже… пластырь… ну, и неважно… - разговаривал Прескотт то ли с самим собой, то ли и правда с ним, но потом прижался губами и к его шее, рядом с квадратным пластырем.
Жутко хотелось ему вдарить по носу чисто по двум причинам. 
Первой было то, что он делал.
Второй было то, что он делал это, будучи уверенным в недееспособности собственного друга, то есть пользовался его состоянием.
Эзра не мог разрушить дружбу таким припадком, хотя уже сомневался, на чью сторону встанут все остальные, расскажи он им, почему поколотил «друга».
Он решил подождать с разборками хотя бы до момента, когда все будут трезвыми и уж точно не у него дома, но делать что-то было необходимо.
Поэтому он рухнул на Прескотта, отлепившись наконец от стены и умоляя судьбу, чтобы этот рывок не был актом самоистязания. Сломать челюсть обо что-нибудь и выбить кучу зубов одним ударом он что-то не хотел.
Прескотт звание друга оправдал, поймав его и то ли заворчав, то ли издав рокот счастья, поволок к ступенькам лестницы. 
- Блин… тяжелый, говнюк… ничего… ладно, ты в первый раз нажрался… сейчас я уложу тебя спать… да… 
«Хрен ты меня уложишь», - подумал Эзра, потому что ключ от его комнаты вместе с остальными ключами был спрятан, а не лежал у него наивно в кармане.
Разочарование постигло его очень скоро, до третьего этажа Прескотт тащить тяжелое тело не собирался, остановился на втором и толкнул третью по счету дверь. Гостевая спальня оказалась еще свободна. Эзра не был в восторге от того, как его «уложили», то есть швырнули в подушку.
Еще меньший восторг у него вызвало то, что Прескотт не включил свет, зато сел рядом и молчал. Послышался еле уловимый шорох, и Эзра еле вынудил себя дышать ровно, не паниковать из-за миллиона подозрений. Он уже жалел, что заставил «друга» буквально унести его из коридора. Там рядом была гостиная, и кто-то мог застать Прескотта за его «шутками». В спальне же никто помешать не мог, а «просыпаться» Эзра не умел. Он умел притворяться спящим, но разбудить его, когда он прикидывался, было невозможно. Он настолько боялся, что кто-то поймет, что до этого он притворялся, что готов был изображать самый крепкий сон на свете, хоть в барабан над его ухом бей.
Как можно разыграть пробуждение, если ты не спишь? Он обречен был на вечный сон, пока на него продолжали смотреть.
Прескотт, державший руку на весу на уровне расстегнутого ворота его рубашки, наконец решился ее опустить. Пальцы пришлось раздвинуть, и он невольно погладил Эзру по шее, получилось так, что ладонь очень удобно легла, чтобы взять его за горло всего одной рукой.
На миг показалось, что он собирался хозяина дома душить, но Эзра в это не мог поверить. Гораздо выгоднее было бы опустить ему на лицо подушку и придавить, тогда бы никто ничего даже не услышал, проснись он от ужаса.
Не был же Прескотт таким тупым, чтобы это не пришло ему в голову.
- Спокойной ночи, - все же чуть сжав его шею рукой, пожелал он шепотом, наклонившись к самому уху и на мгновение застыв так, задержав дыхание и закрыв глаза, очень близко.
«Догадался?..» - забилось у Эзры в мыслях, и он даже забыл, контролировал ли в этот момент ритм дыхания. Прескотт принял это за последствия своего дурацкого порыва придушить уже одноклассника, который вызывал в нем странные чувства, и решил поскорее уйти.
Дверь закрылась, тихо щелкнув замком, и впервые за весь вечер Эзра открыл глаза, уставившись на шкаф напротив кровати. Он не отказался бы, чтобы дверцы шкафа вдруг открылись, из темноты высунулись две руки и громко хлопнули в ладоши, как в каком-то фильме.
Тогда бы он проснулся от кошмара, который ему снился.
Только никакие руки не высовывались, потому что в шкафу никого не было, а привидений не существовало.
И это был не кошмарный сон, а кошмарная реальность.
Глава 8

Раны по истечении суток переставали гореть всегда, ощущение, что тело заживо разлагается, исчезало. Эзра каждый раз ненавидел просыпаться в таком теплом, сонном состоянии, когда из постели просто не тянуло вылезать.
Он очнулся в гостевой спальне, где и остался, поразмышляв прошлой ночью вдоволь о произошедшем, решив ничего не предпринимать и притвориться, что в самом деле был пьян и без сознания. 
Спальню заливало солнце, и он понял, что проспал как минимум три урока, так что можно было уже не идти. Тело казалось липким, хотя он вчера уж точно не танцевал, не пил и ни с кем не обжимался в угаре от всеобщего веселья. 
Липкость была от расплывавшейся под кожей боли, которая притупилась. Порезы затянулись, содранные участки с обнаженным кровавым месивом подернулись коркой, бинты к ним прилипли, и отрывать не было настроения. 
Когда Эзра проснулся, он обнаружил себя свисающим с кровати, рука лежала на коврике перед прикроватным столиком, волосы подметали пол, и он вот-вот рухнул бы, сочно приложившись черепом. Разбудил его сигнал на телефоне, и Эзра перевернулся на спину, драматично закрыв глаза предплечьем, чтобы в них не светило солнце, тяжело вздохнул, окончательно просыпаясь. В глаза все еще «насыпали песка», но он выглянул из-за собственной руки, поднося к лицу телефон, чтобы посмотреть, что это значило.
«Извини за вчерашнее», - было в первом сообщении, сигнала о доставке которого Эзра, судя по времени получения, не слышал.
«Я про вечеринку», - уточнялось во втором, которое пришло через минуту после первого.
«Тебя не было, я сказал, что ты предупредил меня, что не придешь», - было в третьем, которое Эзра и услышал. Телефон он почти бросил на столик, снова переворачиваясь и втыкаясь лицом в подушку с пятном от его же слюны, с маленькими пятнышками от «аллергии».
Было так душно, и он, все еще лежа поверх покрывала, а не под одеялом, сомневался, что это – вина солнца за окном. Душно и мерзко было от чувства заживающих ран. Это был зелено-желтый, расплывчатый след от синяка, появившийся вокруг багрового кровоподтека.
Эзра любил раны, любил кровоподтеки, но терпеть не мог эти разводы, которые выглядели болезненно совсем не в том плане, которым он наслаждался. Тупая по ощущениям боль при нажатии на зеленый развод бесила до судорог, и Эзра, все же дотронувшись до предплечья возле самого края бинта, психанул. Лицо он закрыл ладонью, впиваясь ногтями себе в щеку и в лоб, еле сдерживаясь, чтобы не расцарапать его, а сам выгнулся, упираясь в кровать с жестким матрасом только пятками и шеей. Опять перевернувшись, уткнувшись лицом в подушку, он ударил по ней рукой, а потом врезал по стене сжатым кулаком, пыхтя и рыча со стонами в наволочку. На бедре от этих выламываний, казалось, снова треснула корка на срезе. 
Все было не так, все было недостаточно острым и мокрым.
Если бы в спальню сейчас вломился кто-то, пришедший в ярость от вечеринки, устроенной без спроса, от пьянства Эзры, который на самом деле не пил. Кто-то, пришедший в бешенство от его поведения в целом, кто-то, кто стащил бы его с кровати за волосы, швырнул на пол и угостил оглушительной оплеухой, чтобы аж кровь из начавшей заживать нижней губы брызнула на дверцы шкафа.
Эзра смутно видел перед собой перекошенное от злобы лицо, почти чувствовал сбивчивое дыхание кожей, потянул себя за волосы, чтобы создать хотя бы призрак нужных ощущений.
Он бы попробовал заорать возмущенно, выругался бы, снова получил по лицу, щелкнул зубами, буквально прикусив язык. Он бы с ненавистью пялился, не моргая, вытаращив глаза, на мерзкого урода, который посмел на него наброситься.
Урод был бы сильнее, и совсем неважна была его внешность, может, он вовсе и не уродом был. Эзра томно поежился, гладя щекой подушку, закрыв глаза и стиснув зубы, не замечая, как еле слышно подвывал. Запястья и колени у него были вывернуты из-за постоянного желания выгнуться, чтобы почувствовать хоть какое-то давление на связки и мышцы. Замри он так и перестань дышать, зайди через секунду кто-то в спальню, они решили бы, что на кровати лежит переломанный труп.
Он практически слышал звук расстегиваемого ремня, шорох и неуловимый «свист», с которым его выдернули из шлевок на брюках. Это непременно были брюки, строгие, «зрелые».
Истерическое буйство в такой ситуации не спасало, не побеждало никогда. Эзра с его реакциями и порывами был как хаотично изрезанный куст шиповника. Из раненых веток выступал сок, как кровь и острая боль, которую он мечтал испытать и сам себе причинял. Этого было мало, потому что Идеальный не хватался голыми руками, как ровесники или кретины вроде физрука.
Он ломал куст и рвал его на кусочки, так что листья летели в стороны, а сок со срезов все капал и брызгал.
Эзра душу бы продал за то, чтобы фантазия была правдой, чтобы его загнали в угол, чтобы он сидел, полулежал на полу, в самом углу комнаты, а кожу обжигали удары ремня. Кожаная лента бы свистела по воздуху, разрезая его при каждом движении, и точно пару раз попало бы по лицу. В груди начинал разливаться разъедающий яд беспомощности, страха, ужаса и паники. Не было никакой агрессии, была захлестывающая боль, было смирение и приятие. 
Удары все сыпались и сыпались, так что кожа на их месте уже покраснела и онемела, перестав ощущать так остро. Все только начиналось, потому что еще немного, и боль перестала бы ослабевать, превратившись в стабильно невыносимую, а кроме покраснения появились бы самые настоящие порезы, из которых начинала выступать микроскопическими капельками кровь.
Эзра не кидался в драку с целью защитить себя и наказать ублюдка, он был напуган и забит в буквальном и переносном смысле. Он от этого получал ни с чем не сравнимое удовольствие, а когда свист ремня в воздухе прекратился, щелчки по коже исчезли, пряжка ударилась о пол. Идеальный отшвырнул свой ремень и медленно опустился, встав перед ним на колени, дотронулся до плеча большой ладонью с огрубевшей кожей. 
«Я люблю тебя», - Эзра услышал, как наяву, и чуть в самом деле не перестал дышать, застыв на кровати и утонув в воображении.
«Пойми, я так тебя люблю. Если бы я не любил, мне было бы плевать. Всем на тебя плевать. Я тебя так люблю», - гудел голос очень тихо, глухо, не шепотом, но и не насыщенный звуком. Он играл со слухом, как на струнах, проникая внутрь и сжимая своим звучанием кишки, чуть не завязывая их в бант.
Обида, которая оставалась, проходила почти моментально, и чем крепче становились объятия притянувшего его к себе Идеального, тем чище было пространство в груди, где Эзра представлял себе собственную душу.
Она наполнена была неудовлетворенностью, завистью, ненавистью и обидой, но все это исчезало от боли, а потом и обида испарялась, когда его кости почти хрустели под давлением каменных мышц чужих рук. Идеальный был одержим, и если у него выступали слезы, когда он жмурился, это были слезы злобы, злобы на весь мир, который портил Эзру. 
Он не выпускал бы его из дома, он закрыл бы его там, и Эзре никогда не пришлось бы иметь дел с мерзкими людьми, которые вечно хотели испортить ему жизнь, использовать его для каких угодно целей. Ему не пришлось бы защищаться, единственным защитником был Идеальный, и он был идеальным даже в качестве защитника.
В этом была неуловимая нотка смущения, стоило в фантазии прикоснуться к спине Идеального руками, прижать ладони к напряженным мышцам под натянутой тканью рубашки. Тело было таким раскаленным от недавней ярости, что жар невольно передавался самому Эзре, ледяному от боли и бездействия.
В этом не было возбуждения, потому что он не чувствовал от Идеального ничего «такого» совсем, ничего того, что нагнетало атмосферу ночью в спальне, когда Прескотт просто наклонился к его уху, чтобы прошептать «Спокойной ночи».
Идеальный не придавал всему происходящему «такого» значения, и Эзра закрывал глаза, расслабляясь в удушающей хватке, запрещая самому себе испытывать от чужого жара смущение.
…с заднего плана, откуда-то из подсознания эти странные мысли все равно не уходили. Он вечно сравнивал ширину, к примеру, собственного бедра и бедра Идеального, и отличия были внушительными. Он видел разницу, чувствовал силу и давление, понимал, что это странно, и что если вдруг Идеальный почувствует к нему «неправильное», ему нужно будет сопротивляться, вырываться и бежать, куда глаза глядят.
Но он уже возненавидел постоянную гонку, постоянное бешенство в самом себе и хищнические рывки. Не столько хотелось сдаться, сколько хотелось вынудить себя это сделать, заставить себя поддаться и уступить, превратиться в никого.
Образы растаяли в углу гостевой спальни, обнимающиеся и сжимающие друг друга мертвой хваткой. Эзра шмыгнул носом, подавляя желание горько зареветь от обиды на то, что все это не случилось на самом деле, и в доме он был один. Он закрыл лицо рукой снова, но уже не психуя, не царапая сам себя, а растирая зажмуренные глаза и уговаривая себя не ныть. 
Он хотел просто отвлечься и подумать о Прескотте, о нем самом и о его выходках прошлой ночью, но тут же решение пришло на ум.
Эзра обязан был и дальше притворяться, будто вчера напился и заснул, ничего не ощущал и, естественно, не помнил. Щенячьи нежности и стыдливые ласки с ровесником, таким же костлявым и долговязым, как он сам, Эзру не интересовали совершенно.
В нем не было зрелости, в нем была сила, но не было мощи, была порывистость и эмоциональность, но не было трезвой уверенности, убежденности в верности собственных поступков. От Прескотта просто не пахло так, как пахло от Идеального, у него и спина, наверное, не могла так раскалиться, а грудь не напоминала по твердости скалу, когда к ней кто-то прижимался. Он не смог бы легким движением стиснуть до хруста костей, он не впал бы в такую ярость от ненависти ко всему миру, который пытался обидеть Эзру и заставить его окрыситься. 
Он испытал бы жалость и не смог бить его до тех пор, пока вся чушь не исчезла из его мыслей и откуда-то изнутри.
У Прескотта не было шансов.
Глава 9

Смотреть на соседа в непосредственной близости было даже странно от непривычки.
- Приоткрыть занавески? – предложил Киф, взяв со стола блокнот, ручку и щелкнув ее кнопкой, написал дату в углу. На самом деле это было не так уж важно, он собирался занести все записи потом в компьютер и уж точно проставил бы дату, просто сейчас проверял, пишет ли ручка.
Эзра, подняв брови и поджав губы, покачал головой безмятежно. Если можно было принять за безмятежность презрительно-настороженное выражение лица.
Он был жутко недоволен, судя по манере двигаться в чужом доме, сменой школьного психолога на какого-то приезжего. Он даже не знал Кифа, не видел его с детства, с первого класса, как это было в случае с привычным психологом. В Мистхоллоу все были немного друзьями и даже родственниками, смешавшимися друг с другом.
Перед калиткой он мялся минут десять, не меньше, ковыряя пальцем почтовый ящик, носком ботинка разрывая землю с уже завядшими к зиме сорняками. Калитка оказалась открыта, и он прошел по короткой дорожке из оранжевой плитки к парадной двери. Под фонарем, на самом виду, оказалась кнопка звонка, но Эзра ее проигнорировал, постучав в дверь кулаком, не глухо ударив, а звонко отстучав какой-то непонятным мотив костяшками.
Киф ожидал от него чего угодно после ночного шума, после их переглядок через балкон и окно прошлым вечером, но только не безразличного взгляда, которым сосед его одарил. Он не отводил взгляд, как мог бы, испытывая что-то вроде неловкости.
Он не смотрел исподлобья, не было даже тени агрессии и возмущения, обиды и подозрительности.
Как будто вчера ничего не случилось, и Киф ничего не видел, ему все приснилось. Он уже начал сомневаться, происходило ли все это на самом деле, или это был очень красочный, но глупый сон.
- Ты уже, наверное, слышал, что я на самом деле психиатр, а не психолог. Но это не значит, что я буду тебя лечить. Я даже не собираюсь и не хочу, поверь, - Киф заверил соседа, сев в кресло, которое стояло по центру кабинета, в полумраке. Эзра сел в кресло напротив, под торшером с теплым, желтым светом. 
Обстановка была бы уютной, если бы не его взгляд и настрой, который Уэствинд даже не скрывал. Уверенность в себе и в контроле над ситуацией здорово мешалась с враждебностью.
Киф подумал, что не хотел бы устраивать сеанс «общения» в доме Уэствиндов, где Эзра чувствовал бы себя рыбой в воде, был бы уверен в себе еще больше. Возможно, ухмылялся бы.
Он молчал, глядя на него, на губы, на лицо в целом, вглядываясь не слишком пристально в глаза Кифа, кусал свои щеки изнутри и чего-то ждал.
- Ладно, тогда приступим. Я просто хочу узнать тебя поближе. Не для себя, мне просто нужно будет составить мнение о тебе и сообщить о нем директору, чтобы твою мать больше не беспокоили из-за таких инцидентов, как вчерашний. Возможно, тебя даже освободят от сеансов у психолога в школе, ты же к нему уже давно ходишь и постоянно?
- То есть мне надо произвести на вас такое впечатление, чтобы вы сказали директору, что у меня с головой все нормально? – Эзра наконец заговорил, и Киф испытал одновременно облегчение с удовольствием. 
Они по-настоящему говорили друг с другом, без посредников, наедине, и можно было сказать, что игра началась. До сих пор он только изучал и корректировал правила, а теперь Уэствинд принял предложение сыграть.
Игра была настольной, явно, на пути обещали встречаться ловушки, отправлявшие на несколько шагов назад, но процесс и победа того стоили.
- Если ты хочешь избавиться от школьного психолога, то именно так. Но ты же не думаешь, что я не пойму, когда ты притворяешься, а когда говоришь всерьез. Если ты хочешь избавиться от сеансов со мной, тебе лучше быть честным и не скрывать от меня вещи, которые нас обоих могут заинтересовать. Чем быстрее я составлю о тебе мнение, тем быстрее я смогу тебе помочь. 
- Мне нужна помощь?
- Тебя несколько лет не отпускает школьный психолог. Да, думаю, тебе нужна помощь.
- Так вы со мной еще не общались, как вы так составляете мнение по чужим впечатлениям? По сплетням судите, что ли?
- Ты прав, - Киф расплылся в неискренней усмешке. – Допустим, психолог в вашей школе – человек уставший, не слишком увлеченный работой и поиском истины. Допустим, ему проще просидеть с тобой час в своем кабинете, слушая, какую лапшу ты вешаешь ему на уши, или занимаясь своими делами, пока ты молчишь. Может, тебе и не нужна никакая помощь, но если это так, нам хватит одного вечера, чтобы с этим разобраться и отпустить тебя на все четыре стороны. Так что попробуй быть искренним сегодня, и тогда ты, возможно, меня увидишь только в супермаркете, если столкнемся. Или на улице. Но точно не придешь больше ко мне домой.
- Договорились, - Эзра пожал плечами, на секунду прищурившись, и Киф понял, что первый шаг за ним, его фигурка на доске игры продвинулась на один ход, а Уэствинд все еще топтался на старте. Он видел логику в том, что Киф хотел выставить логичным, и он не видел ничего плохого в том, чтобы согласиться поступить логично. Навязать ему свое мнение, шантажируя соблазнительной свободой, было не так уж сложно.
- А если вы решите, что мне все же нужна ваша помощь, а я буду не согласен, вы меня лечить начнете? – уточнил Эзра, не удержавшись.
- Люди, которым нужна помощь, никогда не признаются в том, что она им нужна, - Киф со вздохом ему пояснил. – Если человек вдруг приходит к врачу и говорит, что ему нужна помощь, то она ему на самом деле не так уж и нужна. Если он в состоянии сам увидеть свои проблемы, он в состоянии и сам себе помочь, его нужно только подтолкнуть беседой.
Если же человек отрицает, что ему нужна помощь, она ему скорее всего нужна. Поэтому если я скажу тебе, что завтра мы встретимся снова, не переживай и не злись, просто относись к этому, как к неприятной процедуре. Чем быстрее ты поверишь в то, что тебе нужна помощь, тем меньше она тебе будет нужна, улавливаешь? – Киф начертил колпачком ручки круг в воздухе. Эзра на него смотрел, не отрывая взгляда, молчал, а потом медленно, неуверенно кивнул. 
- Значит, если я психану и скажу, что мне помогать не надо, я больной. А если я скажу, что согласен с вами, что мне и правда не помешало бы разобраться в чем-нибудь там… то я не такой уж и больной?
- Именно. И если ты решишь, что тебе нужно в чем-то разобраться, мы разберемся вместе, можешь мне доверять. Я никому не расскажу, чем бы ты здесь ни поделился со мной. И ты не обязан рассказывать обо всем, если не хочешь, только о том, что считаешь важным для нашего дела.
- А вы мне можете пообещать, что не станете звонить в дурку, если поймете, что мои проблемы вам не распутать? 
- Я психиатр, - Киф прохладно, тонко, но искренне ему улыбнулся, так что Эзре самому стало немного не по себе. – Дурка на выезде, если захочешь, прямо в моем кабинете.
- Вы никому не расскажете, клянетесь?
- Клянусь жизнью, - Киф поднял ладонь на уровень лица, показав ее, а потом приложил к груди в районе сердца. 
- Если вы решите, что я совсем «того», поклянитесь, что либо сами будете этим заниматься, никому не докладывая, либо откажетесь от меня и все равно никому не расскажете?
- Если ты не будешь опасен для общества, клянусь.
- Я не опасен для общества, - Эзра хмыкнул, обнаружив вдруг, что наклонялся все это время вперед, вцепившись руками в подлокотники кресла, вглядываясь в лицо Кифа в поисках какого-нибудь признака обмана. Он медленно выпрямился и откинулся на спинку, скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу.
Все же ему было неуютно, как показалось Кифу, но он решил это просто запомнить, а не записывать сразу. Он был уже на второй клетке, а Эзра все так же топтался на старте.
«Может быть опасен для общества», - подумал Киф, решив и это потом записать в потенциальные прогнозы, но поставить знак вопроса. Если пациент что-то категорично отрицал, это означало, что правда абсолютно противоположна.
Но все могло решаться и не так просто.
- Расскажи мне, что ты не любишь, - Киф предложил, тоже закинув ногу на ногу, только прижав лодыжку одной к колену другой, а не скрестив их, как Эзра. 
- Не люблю? – Уэствинд с сомнением переспросил, решив, что ослышался. Школьный психолог вечно хотел узнать, что делало Эзру счастливым и удовлетворенным, на что он стабильно отвечал «агрессивная мастурбация», не уставая издеваться над «специалистом». Психолога это обычно вообще не задевало, он меланхолично записывал этот ответ в качестве цитаты, потом, наверное, показывал директору, матери Эзры, и сеансы продолжались.
- Не любишь, - Киф кивнул, взглянув на него снисходительно, как на умственно отсталого. Эзра сам себе таким на секунду показался из-за того, что выглядел, как плохо слышащий или туповатый. – Если бы у тебя было что-то, что ты очень любишь, вряд ли у тебя было бы время на выходки вроде вчерашней. А раз его у тебя хватает, то не так уж сильно ты любишь то, что тебе нравится. Сеанс не резиновый, ты можешь целый час думать над тем, что ты «любишь». Скажи лучше, что тебя раздражает.
- А вас? – Эзра дернул плечами, покачивая нервно ногой, которая была перекинута через колено другой.
- Когда в общественном месте висит табличка «Пожалуйста, выключите ваши мобильные», и у кого-то звонит мобильный, и этот кто-то не выключает его, не выходит из помещения, чтобы поговорить, а отвечает прямо в этом общественном месте. Да еще и ждет с полминуты, как будто слушает мелодию звонка, - Киф фыркнул, глядя в блокнот, где рисовал закорючки – круги из колючей проволоки и разномастные глаза с пушистыми ресницами. Он не скрывал этого от Эзры, тот пару раз взглянул на блокнот и немного расслабился.
- Тоже бесит. Хотя не очень, пусть делают, что хотят, - он ответил. 
- Так что тебя бесит?
- Французские мелодрамы, - ответил он, и Киф перестал рисовать. Он двигал ручкой бездумно, но не совсем, все же сосредотачиваясь отчасти на том, куда повести линию. Ответ же его удивил, и Эзра, следивший за ручкой тоже, это заметил. Он поднял взгляд и столкнулся им со взглядом психиатра.
- Что? – он поднял брови. – Бесят французские мелодрамы. Моя мать их смотрит.
- Твоя мать уехала, ты говорил, в другой город. 
- Она приехала сегодня в обед, если вам это важно. 
- И французские мелодрамы бесят тебя потому, что твоя мать их любит? А что еще она любит?
- Вы не поняли. Меня они бесят не потому, что она их любит. У меня проблем с матерью нет, если вы об этом. Я серьезно, я люблю почти все, что она любит, просто эти мелодрамы… мы иногда смотрим все вместе что-нибудь. Я, мать и моя сестра. Она мелкая, ей пока без разницы, хотя я все равно думаю, что ей такое смотреть не надо. А меня просто бесит. Что не так с этими французами?
- Что тебе не нравится в их мелодрамах? Почему твоей сестре не стоит их смотреть?
- Потому что сегодня мать, например, смотрела какую-то старую киношку про престарелого мужика, которого соблазнила несовершеннолетняя школьница. Она торчала на чем-то с десяти лет, а потом три года работала проституткой, чтобы заработать себе на дозу. Еще она в фильме говорит, что не надо думать, будто это было тяжело, это было «так, между прочим». А моей сестре скоро будет шесть, а она уже на эту фигню смотрит и верит ей, наверное. Потому что мать просто тащится от этой лабуды. Я не понимаю, что в этом приятного. Он старый, а она – сторчавшаяся мелкая потаскушка. Но больше всего меня бесит, что такая фигня есть в любом французском фильме. То есть в любой французской мелодраме. Неважно, какая там тема, есть там старый хрыч и мелкая шлюха или нет. У них всегда эта стремная тема… знаете, во всех французских мелодрамах очень много солнца и голубого цвета, по-любому есть вода, речка какая-нибудь, в ней обязательно кто-нибудь плещется голышом, и это показывают очень крупным планом, как будто кому-то приятно на это смотреть. Особенно много показывают сиськи, я заметил. Мать с этого колбасит просто, она балдеет и чуть не прослезилась сегодня, когда эти двое трахались в каком-то поле. Вы представьте себе – муравьи, всякие жуки, а она трахается со старым мужиком, а мать от этого тащится. Это такая жесть. Я не знаю, как объяснить, но… они как будто любят упаковать кусок дерьма в цветочки или типа того. Ну, внешне все выглядит так нежно, по-весеннему, а внутри – гниющая рана. Ненавижу весну. Я даже не знаю, что я возненавидел раньше и почему – мелодрамы за их весну или весну за то, что вечно вижу ее в мелодрамах. Эти малолетние шлюшки, они внутри просто мерзость, настоящая грязь, хотя им лет пятнадцать всего, и снаружи они выглядят чисто. 
Эзра закрыл глаза, и было заметно, что стиснул зубы. Киф на него смотрел, не моргая, но не вытаращившись, а просто в некотором недоумении. Он ожидал, что придется вытягивать каждое слово клещами, но казалось, Уэствинд уже ему поверил. Он любил говорить о себе, но говорил так странно, как будто и не о себе вовсе. 
Он говорил о вещах, которые вызывали у него эмоции, но в этом не сквозило стремление приковать внимание собеседника лично к нему. Он направлял все внимание на то, о чем говорил, предлагая составить мнение об этой вещи тоже и либо согласиться с ним, либо поспорить. 
Киф готов был сделать ставку на то, что Эзра любил поспорить с людьми и обожал отстаивать свою правоту, пока собеседник ее не признает добровольно. В нем было давление, которого он не замечал, даже когда он не собирался проявлять его.
- Вы грибы собирали? Когда берешь такой красивый гриб, срезаешь его, и по указательному пальцу на руку забираются личинки, и они так быстро копошатся. Тебя просто трясет от этой мерзости. Все эти мелкие шлюшки в мелодрамах – такие же. Они со стороны красивые и хрупкие, о, как французы прутся со слова «хрупкий». У них все актрисы мелкие буквально, а все актеры – огромные, на скалу похожие бугаи с кривым шнобелем. 
- Тебе нравится, когда наоборот? – Киф высказал предположение раньше, чем успел задуматься сам над его логичностью. 
Эзра открыл глаза, перестав морщиться от отвращения.
- Наоборот? Как в «Красотке», что ли? Тоже бесит. Какая она грязная и потрепанная снаружи, но внутри – просто идеальная жена, и стоит приодеть немного, она сразу становится классной. Тоже дерьмо все это.
- Фильмы какой страны тебе нравятся? – Киф спросил даже не из профессионального любопытства, а из личного.
- Мне? Шведские иногда. В них что-то есть. Или чего-то нет. Того, что есть во французских, например. 
- Твоя мать их смотрит? 
- Нет, я сам их смотрю, ей такое не нравится, - Эзра поморщился.
- Получается, ты с ней смотришь то, что ей нравится, а тебе – нет, а наоборот вы не делаете? 
- Но меня никто не заставляет, - Эзра пожал плечами, все еще морщась. – Она смотрит, потому что ей нравится, а меня никто не вынуждает сидеть рядом и смотреть. Хочу – смотрю, не хочу – она не держит и не обижается. Знаете, когда она это смотрит, ей вообще ни до чего дела нет, - он усмехнулся без тени раздражения, с каким-то семейным умилением. – А когда я смотрю то, что нравится мне, она тоже могла бы прийти и посмотреть. Если бы ей захотелось. Я бы не стал прогонять или нервничать. Но ей не хочется, раз она не приходит, а мне и не надо, чтобы ей хотелось. У меня как-то нет потребности заставить всех любить то, что люблю я.
- Что в шведских фильмах тебя привлекает?
- Я же сказал уже. То, что в них нет этого дерьма, которое есть во французских. Вы хоть раз видели шведский фильм, в котором голая малолетка висела на престарелом мужике и лезла к нему целоваться? Это же омерзительно. Это ненормально, это просто… он ей не то что отцом, он ей дедом мог быть, это отвратительно. А видели шведский фильм, в котором малолетка бы мастурбировала крупным планом перед камерой? Я не видел.
- Я не смотрел шведские фильмы, - Киф, улыбнувшись и качая головой, ответил, продолжив что-то рисовать в блокноте. Он записал кое-что, пока Эзра не смотрел, уставившись стеклянным взглядом с брезгливостью куда-то в пустоту. – Ты бы посоветовал мне что-нибудь посмотреть?
- Нет. Я не знаю, что вы любите, а свое навязывать не стану.
- Но мы же здесь, чтобы узнать больше о тебе.
- Хотите сказать, фильмы, которые я люблю, могут что-то обо мне сказать? А вдруг вы посмотрите мой любимый фильм и решите, что он обо мне многое говорит? Вы тогда точно решите, что я немного двинутый. 
- Это ты, судя по всему, думаешь, что фильмы, которые ты любишь, могут что-то о тебе рассказать.
- Нет, - Эзра мотнул головой.
- Отрицаешь?
Уэствинд промолчал, прищурившись.
- Нет, не отрицаю. Может, они и могут сказать что-то обо мне. Может, я правда не хочу, чтобы вы узнали по ним обо мне что-нибудь. Какой ваш любимый фильм?
- У меня нет любимого фильма, - Киф пожал плечами. – Я смотрю их, не принимая близко к сердцу.
- Потому что вы нормальный, а я – нет? – Эзра окрысился чуть заметно.
- Нет, может, потому, что я больше люблю читать. Какая у тебя любимая книга, Эзра?
В воздухе повисло молчание, Киф иронично двинул одной бровью, а Эзра как-то сник чуть заметно.
- Не любишь читать?
- Нет. А вы что, принимаете книги близко к сердцу? 
- Бывает, - Кифу пришлось сказать правду, хотя почувствовал он себя при этом неловко.
Казалось, на дорожке в настольной игре их фигурки теперь стояли в одной клетке, и теперь Киф держал игральные кости, его очередь была бросать.
- Значит, тебя бесит французское кино. Тебя бесят его герои своим поведением и взглядами. Поведение мистера Вудстера было похоже на их поведение?
Эзра вдруг засмеялся, не скрывая веселья, и Киф от неожиданности потерял дар речи. Он вообще с трудом представлял, как его сосед смеялся и делал ли он это вообще хоть раз в сознательном возрасте. 
Оказалось, Уэствинд смеяться умел и веселился от души, звук был такой легкий, поверхностный, но в то же время чистый, не наигранный и не задушенный.
- Так вот, к чему вы это. Вы все о вчерашнем, - он вздохнул, наконец отдышавшись и прикрыв рот рукой сначала, а потом проведя пальцем по верхней губе. – Я просто так воспитан. Я считаю, что у каждого человека есть личное пространство, и в зависимости от того, где и когда он находится, это личное пространство… оно становится либо меньше, либо шире, подчиняясь установленным там правилам. Я имею в виду… когда вы идете по улице, ваше личное пространство больше, чем когда вы находитесь в автобусе, правда? В школьном коридоре у вас маленькое личное пространство, и вы не злитесь, если вас кто-то случайно заденет, потому что вы знаете, что он это делает не нарочно, ему вообще до вас нет никакого дела. 
- Вполне логично, - Киф двинул бровями, кивая. – Вудстер нарушил твое личное пространство?
- Да не только мое, если вам интересно. Он вообще из людей, которые пренебрегают законами и правилами. Но дело не в этом, знаете. Я ничего не имею против нарушения правил, но я не люблю, когда человек подчеркивает то, что он нарушает их. Ведь мы оба знаем, - Эзра даже наклонился чуть вперед, сделав голос тише, - что один из нас при желании может обвинить другого в нарушении правил и засудить. Он должен помнить об этом и быть в каком-то роде благодарным каждому, кто до поры позволяет ему нарушать правила в их присутствии. Он же пренебрегает тем, что ему это позволяют. Он почему-то считает, что все обязаны закрывать глаза на его поведение и ничего не могут с этим сделать. Он ошибается. 
На школьном стадионе мое личное пространство, как и всех моих одноклассников, становится очень большим. Стадион-то огромный. Если я соблюдаю правила и стою ровно по линии, которая там начерчена, Вудстер не смеет вторгаться в мое личное пространство. Оно там где-то около метра, если не больше. Он же почему-то думал, что может нарушить его, и ему за это ничего не будет. Как думаете, я имел право нарушить правила тоже, раз он сам их нарушал?
Киф молчал, глядя на него, губы Уэствинда вдруг медленно, но непреодолимо растянулись в улыбку, и взгляд не дрогнул.
- Ты сказал, ты так воспитан. Кто учил тебя этому? Твоя мать?
- Нет, - Эзра покачал головой.
- Твой отец? – Киф не мог не спросить, хотя вопрос даже звучал смешно.
- В каком-то смысле да, он, - вдруг ответил Эзра и снова откинулся на спинку своего кресла. 
- Тебе было около десяти, когда твой отец… что с ним стало? Он ушел от вас?
- Да ладно вам, - Эзра хмыкнул. – Вы меня за идиота держите, или вам кажется, что это я вас за идиота держу? Я выстрелил в своего отца. Мне было почти одиннадцать. Потому что он изменял моей матери, только обычно я этого не видел, он все же прятался со своей шлюхой по углам. Он выбирал время, когда никого не было дома. И я, даже зная, что он так делает, не рассказывал матери, не разговаривал об этом даже с ним. Я знал, но я закрывал глаза на то, что он нарушает правила. Пока он не решил, что так и должно быть. Что я обязан позволять ему так себя вести. Он привел эту бабу, кстати, очень уродливую, к нам домой, когда матери не было дома, а я был. И знаете, что было потом?
Киф смотрел на него, не отрываясь, и Эзра справедливо принял это за молчаливое желание узнать, что было дальше.
- Потом я спустился в гостиную, услышав смех этой тюленихи. Я встал под аркой и уставился на них, а эта баба заткнулась и уставилась на меня с таким отвращением, недовольством, представляете, мистер… Брайан, да? А мой отец, человек, который должен был меня любить, которому я позволял творить что ему вздумается, пока он меня любил… он мне сказал: «Сынок, какого черта ты еще здесь? Пойди, погуляй во дворе, побросай мяч». 
Эзра замолчал и облизнулся, не осталось и тени улыбки, он широко раскрытыми глазами смотрел на Кифа, а тот смотрел на него в ответ.
- И что случилось потом?
- В столовой над камином висело ружье. В ящике стола, в кабинете отца, лежала коробка с патронами. Он у меня был таким, учил меня «бросать мяч», брал с собой пару раз на рыбалку, рассказывал про автомобили, про поезда даже. У нас в городе очень популярен сезон охоты, так что стрелять он меня тоже учил. Особого ума не надо, тем более эта тюлениха и он не бежали, как олени, - Эзра снова разулыбался, продолжая таращиться. Он приподнял обе руки, согнув их, наклонил голову и закрыл один глаз, прицелившись Кифу в голову. – Совсем не страшно, мистер Брайан. Просто иногда люди забывают о том, что они не хозяева этого мира, и что вокруг них – такие же люди, с такими же правами и со своим чувством справедливости. Они забывают, что должны быть безумно благодарны тем, кто позволяет им нарушать правила у них на глазах. А когда они забывают об этом, снисходительность может себя исчерпать.
«Опасен для общества», - повторил Киф мысленно и так же в мыслях убрал из этой строчки знак вопроса в скобках. Это уже не было вопросом, это было похоже на диагноз.